В объятиях поражения (Джон Дауэр) Глава 1

Разбитые судьбы 

Полдень, 15 августа 1945. То, что произошло далее - незабываемо. 

На тот момент Аихаре Ю, жене фермера из префектуры Сизуоки, было 29. Все последующее десятилетия то, что произошло в этот день будет прокручиваться в ее памяти наподобие черно-белого кинофильма. 

Она работала во дворе дома, когда из деревни прибежал запыхавшийся гонец. Объявили, что император сам лично будет выступать в полдень на радио. Гонец прокричал эту новость и поспешил далее. Каждый должен был прийти послушать выступление. 

Даже, новость о том, что Америку - вражескую землю - поглотили морские воды, не была бы столь ошеломляющей. Император будет выступать по радио! Прошло уже двадцать лет с тех пор, как император Хирохито взошел на Хризантемовый трон, но ни разу за это время он не обращался к своим подданным с речью. Императорская воля обычно спускалась сверху вниз в виде императорских указов - печатных текстов, зачитываемых с почтением другими. 

Полвека спустя Аихара все еще будет помнить тот день вплоть до каждой мелкой детали. Она бежала в деревню, повторяя про себя строчки из Указа об образовании, заученные наизусть в школьные годы. "И если необходимость возникнет, мужественно отдай свою жизнь Родине,"- предписывал указ. Она знала - ее Родина была в отчаянно тяжелой ситуации, и думала, что император будет призывать каждого отдать все свои силы, чтобы поддержать фронт и быть готовым сражаться до самого конца, как бы горек он не был. 

Вся деревня собралась вокруг единственного радиоприемника, который транслировал всего один канал - правительственный. Треск и шум, сопровождающие выступление императора, да и сама манера речи - все это мешало улавливать смысл. Голос императора был высок, а интонации звучали неестественно. Он говорил не обычным разговорном языком, а формальным, витиевато украшенным классическими фразами и оборотами. Все собравшиеся, включая Аихару, стояли и смотрели друг на друга озадаченно, а мужчина, не за долго до этого прибывший из разрушенного Токио, прошептал, как вспоминает Аихара, словно обращаясь к самому себе: "Это значит - Япония проиграла." 

В тот момент Аихра почувствовала, что силы покинули ее. Когда она пришла в себя, она лежала на земле лицом вниз. По ее воспоминаниям, многие другие, потерявшие сознание, лежали на спине. Голос императора утих, но радио продолжало работать. Теперь говорил диктор. Одна из сказанных им фраз навсегда отпечаталась у нее в памяти, и уже не сотрется до конца ее дней: "Японская армия будет разоружена и отправлена назад, в Японию." 

На этой фразе Аихару захлестнула волна надежды. Ее муж, которого призвали в армию и отправили в Манчжурию, возможно скоро вернется домой! Весь этот день и последующую за ним ночь она молилась: "Пожалуйста, мой дорогой муж, не накладывай на себя руки." Японским военным внушали, что между смертью и пленом, они должны выбрать смерть, и Аихара боялась, что ее муж выберет этот путь, как единственный возможный в данной ситуации. 
 

Три года Аихара продолжала молиться о благополучном возвращении мужа. Только позднее она узнала, что он был убит в схватках с советскими войсками за пять дней до того дня, как она впервые услышала голос своего императора. Так война навсегда искорежила ее жизнь. 

Завуалированное поражение 

Собравшиеся вокруг установленных в округах радиоприемников миллионы людей не были "гражданами", а были императорскими верноподданными; и затянувшуюся войну с Китаем и коалиционными силами они поддерживали во славу императора. По-японски эту войну называли "священной войной"; объявив капитуляцию Японии, 44-летний властитель столкнулся с необходимостью замены этой старой риторики на новую. 

Было это задачей непростой. Четырнадцать лет назад, на шестом году своего правления, император Хирохито дал согласие на вторжение японской имперской армии на территорию трех китайских провинций, которые все три вместе были известны как Манчжурия. Восемь лет назад Япония во главе с императором начала войну с Китаем. И с тех самых пор Хирохито появлялся на публике только в одежде главнокомандующего, увешанный орденами. В декабре 1941 года он подписал указ, положивший начало военным действиям против Соединенных Штатов и различных европейских держав. И теперь, спустя три года и восемь месяцев, в его задачи входило не только положить конец войне, но и сделать это так, чтобы не перечеркнуть цели, преследуемые Японией в войне и уйти от признания зверств, совершенных за этот период - и все это проделать так, чтобы снять с себя ответственность за многолетнюю войну. 

Идею обратиться с речью к своим поданным посредством радиовещания и тем самым создать прецедент предложил сам Хирохито. Текст выступления был завершен только к полуночи назначенного дня; и написание, и запись проходили в напряженной обстановке. Много усилий было потрачено на то, чтобы спрятать запись от представителей военной верхушки, которые были против признания поражения. Но не смотря на столь хаотичное возникновение идеи, сама речь в конченом итоге предстала хорошо отшлифованным идеологическим бриллиантом. 

Хотя многие, также как и Аихара Ю, не понимали слова и фразы, произносимые императором, но общий смысл выступления (которое было передано по радио и для японцев, находящихся на чужбине) был мгновенно уловлен всеми. Образованные слушатели, наподобие мужчины приехавшего в деревню Аихары из Токио, объясняли смысл сказанного озадаченным собратьям. Дикторы радио быстро подготовили краткое содержание речи, адаптировав ее к разговорной речи. Газеты молниеносно выпустили специальный номер, опубликовав полный текст речи, дополненный издательскими комментариями. 

Фразы и строчки из речи очень быстро вошли в массовое сознание и застряли там, как жуки в янтаре. Император не акцентировал внимание ни на "капитуляции", ни на "поражении". Он просто высказывал свои наблюдения о том, что военная "ситуация обернулась невыгодной для Японии стороной, и ситуация в мире не благоприятствует нам." Он призвал своих подданных "терпеть тогда, когда уже невозможно терпеть, и сносить то, что кажется невыносимым" - слова, которые будут повторять бесчисленное количество раз. 

Император при помощи этой речи попытался достичь невозможного - превратить сообщение о поражении в еще одно подкрепление позиций Японии относительно войны и демонстрацию своей исключительной нравственности. Начал он с того, что повторил то, что уже было сказано в 1941 году, когда Япония объявила войну Соединенным Штатам - что война была начата, чтобы защитить Японию и принести стабильность в Азию, и что за в ней не кроется никаких агрессивных намерений или желания вмешаться в суверенную независимость других стран. Продолжая в этом духе, он выразил глубокое сочувствие странам, которые воевали вместе с Японией за "освобождение Восточной Азии." Упомянув атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, император пошел дальше и представил решение о капитуляции как ни что иное как акт великодушия, который был принят, чтобы спасти человечество от безжалостного уничтожения. "Враг впервые использовал бесчеловечное оружие, чтобы убить и искалечить чрезвычайное количество невинных людей,- заявил он:  и потери неисчислимы. Продолжение войны в конечном итоге может привести к уничтожению не только нашей страны, но и всей человеческой цивилизации." Император заявил, что он принимает требования Коалиции о прекращении войны, так как это входит в его намерения - дать тысячам поколений возможность жить в мире." 
 

Затем, он преподнёс себя в качестве олицетворения страданий нации - наивысшую жертву - превращая страдания своего народа в свои собственные страдания, что является классическим приемом. Он заявил, что когда думает о своих подданных, павших на полях сражений, их осиротевших семьях, и тех чрезвычайных трудностях, которые преодолевают все оставшиеся в живых, то " его сердце разрывается." Для большинства слушателей эта фраза стала самым трогательным моментом его речи. Некоторые признались, что их обуяло чувство вины и стыда, что они не смогли воплотить надежды своего императора и тем самым заставили его страдать. 

Суметь вызвать чувство вины у подданных в августе 1945 года было впечатляющим достижением. Около 3-х миллионов человек погибли, еще большее количество получили ранения или были серьезно больны, страна лежала в руинах из-за войны, начатой во имя императора, а теперь все это сводилось к его страданиям, и ответственность за них должны были взять его подданные. То, что это было первое обращение императора к своим подданным еще более усилило его эффект. Император стал не только символом их лишений, но и самой выдающейся жертвой проигранной войны. В этом обращение подданным дали понять, что все предыдущие императорские призывы к войне и самопожертвованию не были его личной инициативой, а были навязаны его злобными советниками. Сентиментальные роялисты позднее пояснили, что только в этом выступлении были отражены истинные стремления императора. Это было "как если бы солнце наконец вышло из-за темных туч." 

Хотя император подчеркнул свою веру в "искренность добропорядочных и верных поданных", уверил их, что "будет всегда с ними" и призывал не поддаваться панике и отчаянию поражения. Необходимо было оставаться сплоченными, как одна большая семья, твердо верить в "непобедимость божественной страны", и отдавать все силы на её восстановление, чтобы она сохранила свою культурную индивидуальность, но при этом шла в ногу с "прогрессом и духом времени." 

За этим мужественным, но немного нервным выступлением скрывался гложущий страх революционных переворотов - гнетущая перспектива, которой пугали монарха в течение последних месяцев. Поэтому выступление не было официальным признанием поражения, а было скорее воззванием к началу срочной кампании по удержанию императорской власти, а также воззванием поддержать социальную и политическую стабильность поверженного государства. 

Реакция на выступление императора была очень разной. Некоторые жители Токио пришли к императорскому дворцу и неподвижно стояли у его стен, оставив за спиной разрушенный город. (Те, кто принимали решение в Америке о бомбардировках Токио, исключили дворец из районов авианалетов, но часть его всё же по случайной оплошности была разрушена.) Фотографии, запечатлевшие их, стоящих коленопреклоненными на гравийной дорожке перед дворцом, склонившихся в отчаянии от того, что не сумели воплотить надежды и чаяния императора, позднее стали распространятся в качестве иллюстраций, передающих настроения в момент капитуляции. На самом деле, эти изображения вводят в заблуждение. Тех, кто пришел к императорскому дворцу, было сравнительно немного. Слезы, проливаемые по всей стране, были не столько вызваны сопереживанием императору, сколько проявлением смешанных чувств - они были проявлением тоски, сожаления, утраты, злости от сознания, что их обманули, опустошенности, утери ориентиров, или даже самой обыкновенной радости от того, что смерти и несчастьям неожиданно был положен конец. Кидо Коити, хранитель печати и одно из доверенных лиц императора, в своем дневнике отразил витавшее в воздухе чувство успокоения - люди, собравшиеся перед дворцом, на самом деле, испытывали радость. С двойственным чувством Коити признал, что люди вели себя так, как если бы тяжкий груз был снят с их плеч. 

То, о чем Аихара Ю молилась, узнав об окончании войны, свидетельствует о том, что то, что огромное количество японцев предпочтет смерть позору поражения, совсем не казалось чем-то невозможным. На протяжение затяжной войны военным было запрещено сдаваться в плен. Нет более страшного позора - внушалось им. А когда война приблизилась к границам самой Японии, то и мирное население стали настраивать на то, что сражаться надо до победного конца и умереть подобно "погасшей звезде", как тогда было принято говорить. Однако тех, кто выбрал "звездную дорогу" после императорского выступления, оказалось меньше, чем предполагалось. Семьсот человек, в основном офицерский состав, свели счеты с жизнью - примерно столько же сколько и нацистских офицеров после капитуляции Германии, где культа самоубийства как высшей степени патриотизма не существовало. 

Первая реакция на радиотрансляцию 15 августа на официальном уровне была прагматична и своекорыстна. По всей стране военное командование и чиновники неистово бросились уничтожать документы и любыми незаконными путями перераспределять огромные запасы провианта, припасенные для нужд фронта. Хотя радиотрансляция положила конец авианалётам, говорят, и в этом, конечно, есть доля преувеличения, что небо над Токио было черным в течение нескольких дней после объявления капитуляции. После того как военная элита, последовав указанию своего монарха, погрузилась в процесс уничтожения следов своих деяний, костры горящих документов заменили пожары бомбардировок. 

Безусловная капитуляция 

Победители не застали этих костров, потому что первый контингент союзных войск прибыл в Японию спустя две недели после императорского выступления. В их числе прибыл и генерал Дуглас Макартур в качестве официального представителя , он был назначен Главнокомандующим оккупационных союзных войск. Второго сентября в Токийском заливе на палубе американского линкора "Миссури" состоялась внушительная церемония, во время которой Макартур, представители 9 союзнических держав и официальные представители Японии подписали Акт о капитуляции. 

Церемония была глубоко символичной. 

 
Штат Миссури был родиной президента Гарри Трумэна, а решение об использовании атомных бомб в отношении двух японских городов и твердое следование политике "безоговорочной капитуляции", предложенной его предшественником Рузвельтом, было принято им. Один из флагов, развевающихся над Миссури, был тем самым флагом, развевавшимся над Белым Домом в день, когда Перл Хабор подвергся нападению 7 декабря 1941 года. Другой - был доставлен самолетом из Аннаполи, и это был флаг с тридцатью двумя звездами; он украшал флагманский кораблькомандора Мэттью Перри "Повхатан", когда тот при помощи военной дипломатии заставил Японию положить конец двум столетиям феодального уединения. В 1853 году появление небольшой смешанной флотилии изрыгающих дым "черных кораблей" на угольном ходу подтолкнуло Японию встать на разрушающий путь повсеместного соревнования с западными державами. И сейчас, спустя одно столетие, американцы вернулись с гигантской флотилией и воздушным флотом, воплощавшими в себе технологическую мощь, которую Перри не мог бы представить даже в самой буйной своей фантазии,  и над всем этим, как напоминание, развевался старый флаг командора. 

Два официальных представителя подписали акт о капитуляции с японской стороны - генерал Умедзу Ёсидзиро представлял императорские военные силы, а дипломат Сигемицу Мамору - имперское правительство. Сигемицу потерял ногу в 1932 году в результате взрыва бомбы, подложенной протестующим против японской колонизации корейцем, и его неловкое продвижение по качающейся палубе американского линкора было жутковатым воплощением искалеченной и уязвимой Японии. Однако те, кто присутствовали на подписание акта о капитуляции, находились в тени тех, кто там не был: ни император, ни кто либо из императорской семьи или Управления императорского двора не участвовали в подписании. Эта уступка со стороны союзных властей вызвала удивление как в лагере победителей так и в лагере побежденных. До самого конца войны даже откровенно про-имперски настроенные официальные лица, наподобие бывшего японского посла Джозефа Грю, считали, что император должен и будет подписывать формальные документы о капитуляции. После того, как японскую сторону известили, что император будет избавлен от этой участи, все равно существовали предположения, что кто-то из дворцовых представителей, связанный узами крови с императором, подпишет документы вместо него. Полное исключение императора из великой морализирующей пьесы, разыгранной 2 сентября, было обнадеживающим сигналом для Японии, который означал, что победители настроены рассматривать раздельно роль императора и ответственность за развязанную войну. 

В своей речи на Миссури, Макартур красноречиво говорил о надеждах всего человечества на то," что из крови и резни возникнет лучший мир, основанный на справедливости, понимании и вере в человеческое достоинство, и этот мир будет воплощением заветных желаний: свободы, терпимости и справедливости." В речи, недвусмысленно рассчитанной на своих собратьев американцев, он объявил, что "святая миссия была выполнена" и предупредил, что всецелая разрушительная сила современных войн означает, что если мы не научимся жить в мире, то в следующий раз "Армагеддон будет у наших дверей". Относительно интересов побежденной Японии верховный главнокомандующий заявил, что условия капитуляции налагают на победителей обязательства по освобождению японского народа из "рабства", кроме того победители должны способствовать тому, чтобы энергия нации была направлена в конструктивное русло - Макартур назвал это "вертикальным, нежели чем горизонтальным" расширением. Это были суровые, но торжественные и обнадеживающие слова, и именно это торжественность давала японским власть имущим легкое ощущение возможного комфорта. На тот момент они как раз предпринимали нервные попытки оценить, что победители припасли для них. 

И тем ни менее, для большинства патриотов церемония означала, что "враг повержен", как выразился один генерал, находившийся на Миссури. "Хотя непроницаемые лица японских представителей не позволяли понять их чувства, - вспоминал он: «их поведение было настолько бесконечно уныло, что это свидетельствовало о том, что они полностью осознали, что их когда-то горделивая империя была разбита в пух и прах, и все их национальные надежды и упования претерпели крах." Будущее было ужасно своей неопределенностью, и это было только началом чудовищного унижения Японии. Всецелое подчинение страны было подкреплено трагичностью самой церемонии. Имперский флот был разгромлен. За исключением нескольких плохеньких самолетов, рассчитанных на атаки смертников, японские военно-воздушные силы, не только техника, но и квалифицированные пилоты, практически перестали существовать. Торговый флот лежал на дне океана. Почти все крупные горда подверглись бомбардировкам, и миллионы имперских подданных остались без жилья. Разбитая имперская армия была разбросана в Азии и на островах Тихого океана, где миллионы выживших военных голодали, страдали от ранений, болезней и были морально сломлены. В это время Токийский залив был забит сотнями мощных, до блеска начищенных американских судов. Во время инсценированного театрального действия из-за четырехсот блестящих Б-29 и полутора тысяч истребителей военно-воздушных сил не было видно неба. Имперская земля была осквернена высадкой хорошо откормленных, экипированных по последнему слову, невероятно самоуверенных солдафонов армии оккупантов, чье число в скором времени превзошло четверть миллиона. Страна, которая еще недавно, в 1940-ом году, отмечала мифический "2600-летний юбилей" и городилась тем, что не знала порабощения, находилась в ожидании белой оккупации. 

Для японцев второе сентября 1945 года стало неотвратимым свидетельством того, что запад, а под ним в основном подразумевали США, неимоверно богат и влиятелен, а Япония - невозможно слаба и уязвима. Это очень поверхностное наблюдение, которое несет огромный политический подтекст. Сцена в Токийском заливе, произошедшая сразу же после атомной бомбардировки, уничтожившей Хиросиму и Нагасаки, послужила наглядным уроком и демонстрацией материального благополучия и изобилия, которое было достижимо в рамках американской демократии. И хотя потребовалось время на то, чтобы уравнение, ставящие знак равенства между демократией и богатством с могуществом, было усвоено, осознание поражения и масштабности разрушений стали очевидны мгновенно. На пресс-конференции, состоявшейся спустя девять дней после церемонии о подписании капитуляции, Макартур заявил, что Япония опустилась до страны "четвертого эшелона" , и это прямолинейное высказывание, отражавшее действительность, подобно вошедшей в тело тупой игле больно ранило всех власть имущих, начиная с императора и далее вниз по иерархической лестнице. 

С того самого момента, как командор Перри силой "открыл" Японию, её лидеры были одержимы идей превратить её в страну "первого эшелона" - итто коку. То, что этот статус за Японией не признавался служило эмоциональным мотиватором и веской причиной, оправдывавшей начало войны против запада. "Если Япония не сумеет взять всё в свои руки и установить империю в Азии, то её будут рассматривать как страну второго или третьего эшелона," - в числе прочего заявлял Премьер министр Тодзё Хидеки. Как вновь открывавшаяся рана фраза "страна четвертого эшелона" - ёнто коку - сразу же стала рефреном послевоенной Японии. Некоторое время спустя Макартур описал состояние дел в стране, используя еще более шокирующую терминологию, вытащив на свет гневных богов Ветхого завета. Говоря о демобилизации японской армии, он заявил, что "они побитые и запуганные, дрожат в ожидании возмездия, нависшего над ними в виде условий капитуляции - кары за их великие грехи." 

В последующие недели победители приходили во всё большее и большее смятение от той невероятной разрухи, в которой находилась страна. В середине октября в составленном на основании бесед с Макартуром и его помощниками меморандуме уполномоченный президента Эдвин Локк написал: "Американские офицеры в Токио не перестают выражать удивление тому, что сопротивление продолжалось в течение такого длительного времени." Экономический упадок настолько очевиден, что некоторые из них считают, что "атомная бомба, использование которой было обусловлено тем, что она поможет остановить войну, на самом деле ускорила капитуляцию всего на несколько дней." К вышесказанному Локк добавил, что "вся экономическая инфраструктура больших городов Японии, была уничтожена. Пять миллионов из семи, составлявших население Токио, покинули разрушенный город." Позднее исследовательские группы из Вашингтона, работающие под руководством престижного Американского агентства - Стратегический анализ бомбардировок США - сделали похожие выводы, заключив, что расчёты о потенциале Японии, сделанные до капитуляции, были сильно раздуты. Это было запоздалое заключение, иллюстрирующие постфактум, что до окончания войны никто их тех, кто находился вне территории Японии, не мог даже предположить насколько она слаба, а те, кто находился внутри - не отдавали в этом отчёта. 

Осознание этого придёт в следующие за поражением несколько лет. В сложившейся обстановке отчаяние пустило корни и расцвело пышным цветом наряду с цинизмом и оппортунизмом, впрочем, точно так же как и удивительное умение японцев приспосабливаться к ситуации, творческий подход и тот особый род идеализма, распространенный среди людей, переживших разрушение старого мира и теперь вынужденных выдумывать новый. Совсем не удивительно, что, оказавшись в этом переплете, мало у кого были силы, воображение или желание вникать в то, сколько жизней Япония уничтожила ради священной войны императора. 

Цена поражения 

Очень сложно оценить общие потери связанные с войной. Даже если вы поставите перед огромным бюрократическим аппаратом задачу по вычислению общего числа жертв и степени физического уничтожения, в итоге вы все равно получите коктейль из неправдоподобно приблизительных величин, маскирующих неопределенность. У Японии годы ушли на то, чтобы добиться более менее признаваемой всеми величины, отражающей сколько она заплатила за войну, которую проиграла. 

Приводимое число жертв среди военнослужащих на момент капитуляции - 1.74 миллионов - и это достаточно достоверная цифра. Но когда речь заходит о числе жертв среди гражданского населения, тех, кто погиб при авианалётах, оценки значительно разняться. Картина становится совсем запутанной, если брать в расчет число жертв среди военнослужащих и мирного населения, погибших после капитуляции вне территории Японии. Послевоенное правительство Японии, как правило, предпочитало оставлять без определенного ответа подобные болезненные вопросы. В общей сложности в годы войны погибло около 2.5 миллионов военнослужащих и мирных жителей, что составляет приблизительно 3-4% от 74 миллионов - населения Японии на 1941 год. Кроме того, нельзя забывать и миллионы раненых, больных и страдающих истощением в крайней степени. Среди военнослужащих, демобилизованных в 1945 году, было выявленно 4.5 миллиона раненых и больных, из них пенсия по инвалидности была назначена трёмстам тысячам человек. 

В горячке материальных подсчетов было выявлено, что ущерб, нанесенный авианалетами коалиционных войск на флотилию и населенные пункты основных островов, составляет четверть всего национального богатства. Это цифра включает в себя четыре пятых всей флотилии, одну треть индустриального оборудования и четверть всего подвижного состава и моторных транспортных средств. Чиновники Главнокомандующего союзными оккупационными войсками Макартура (акронимом его должности является SCAP, но в Японии он использовался по отношению ко всему его аппарату), оценили общий ущерб еще выше, подсчитав в начале 1946 года, что Япония утратила "одну треть своего национального богатства и от одной трети до половины своего потенциального дохода." По подсчётам уровень жизни по сравнению с довоенным в деревнях упал на 65%, а в городах - на 35%. 

Шестьдесят шесть крупных городов, включая Хиросиму и Нагасаки, подвергались жестоким бомбежкам, 40% урбанизированных территорий были выжжены, оставив 30% населения без крова. В Токио, крупнейшем мегаполисе, было разрушено 65% жилого сектора. Осака, второй по величине, и Нагоя, третей по величине город страны, были разрушены на 57% и 89% процентов соответственно. Первый американский контингент, прибывший в Японию, а в особенности те, кто в течение нескольких часов вынуждены были добираться из Йокогамы в Токио, были невообразимо ошеломлены, если не сказать шокированы, представшими перед ними километрами городов в руинах. Первый иностранный журналист, посетивший Токио, Рассел Бринз отметил, что "всё в округе было сровнено с землей... Возвышались только трубы печей для подогрева воды в ванных комнатах, массивные домашние сейфы и отдельные стойкие здания с тяжелыми металлическими воротами." Первые фотографии и репортажи из страны, поверженного противника, донесли до американской публики, находящейся за тысячи миль от военных действий и не имеющей представление о том, что собой представляют сровненные с землей огромные города, бесконечные картины хаотично нагромождённых камней на месте урбанистических центров. 

Даже на фоне обширных разрушений победители могли заметить очевидную избирательность бомбардировок. Например, большая часть бедняцких районов с маленькими торговыми лавочками, так же как и заводские районы были разрушены, в то время как большинство домов в состоятельных районах остались нетронутыми и приютили офицерский корпус после капитуляции Японии. Финансовый центр Токио, практически не пострадавший, вскоре стал "маленькой Америкой", в нём и расположилась штаб-квартира Главнокомандующего союзными оккупационными войсками - Макартура. Не пострадало и здание, приютившее в конце войны военную бюрократию.Впоследствии, по странной иронии, победители поставили этот факт в вину военной верхушке во время Международного военного трибунала. Железная дорога с переменным успехом функционировала по всей стране (Например, токийские жители могли добраться в удаленную Хиросиму, чтобы найти родственников, переживших ядерную бомбардировку). Вне бедняцких районов, вся инфраструктура, включая электричество и водоснабжение, находилась в рабочем состоянии. Вольно или невольно стратегия авианалётов США стала подтверждением существующей иерархии фортуны. 

Девять миллионов человек не имели крыши над головой, когда император сообщил им, что война и все страдания прошли впустую. По воспоминаниям одного из американцев, "в каждом крупном городе можно было увидеть семьи, ютившиеся в землянках или шатких лачугах, или даже спавшие на платформах и тротуарах. Многие спали на рабочих местах, а учителя спали в школах", разумеется, если они были настолько удачливы, что их рабочие места и школы остались целы. Улицы всех городов тут же заполонили утратившие боевой дух мобилизованные солдаты, военные вдовы, беспризорники, бездомные и безработные - большинство из них просто пыталось спастись от голодной смерти. Но даже всех их можно назвать везунчиками. Они хотя бы находились в своей родной стране. 

Глава 3

Глава 1

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2012/05/chapter-i.html

Глава 2

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/2-1932.html

Глава 3

              На утро Стив и Лиза сопроводили нас вдоль одинокой, грунтовой трассы до асфальтированной скоростной дороги на Вилканию, и там, мы расстались: они повернули на лево, чтобы ехать в Менинди, а мы с Трвором – на право, в направлении Брокен Хил; и чтобы завершить наше путешествие, сомкнув края неровного круга - нам предстояло проехать еще 197 километров прямого шоссе.

              У нас было полдня на ознакомление с Брокен Хил, и мы их провели, осматривая достопримечательности. Мы отправились в Силвертон – в прошлом шумный, горнопромышленный городок, в настоящем - фактически заброшенная деревня, за исключением одной большой пивной, которая считается самой фотографируемой и снимаемой пивной в Австралии. И не то, чтобы эта пивная была чем-то дико непохожа на другие, скорее дело было в том, что она находилась в удобной близости от кондиционированного комфорта Брокен Хил, но при этом выглядела так, как будто находится на краю света. Эта пивная фигурирует в качестве постановочной площадки в 142 фильмах: «Городок наподобие Алис Спринг», «Безумный Макс 2», и практически в каждой австралийской рекламе пива, которая когда-либо была создана. Это очевидно, что пивная держится на плаву за счет телевизионщиков и случайный туристов наподобие нас.

              Брокен Хил тоже переживал трудные времена. Даже по австралийским стандартам он удален отовсюду: он находится на расстоянии 1170 километров от Сиднея, центрального города штата, где принимаются все важные решения; поэтому жители Брокен Хил склонны считать, что там, в центре, о них позабыли. Ещё совсем недавно, в 1950 году,население города составляло 35000, а теперь здесь проживает только 23000. История города начинается в 1885 году, когда Чарльз Расп, проверяя оградительные заборы, наткнулся на невероятно богатые залежи серебра, цинка и свинца. Буквально в одну ночь, после этого открытия Брокен Хил превратился в процветающий город; тогда же возникла и частная компания - Брокен Хил Пропретари, которая и по сей день остается одним из колоссов австралийской индустрии.

              На пике развития, в 1893 году, в Брокен Хил было шестнадцать рудников, где работало 8700 шахтеров. В настоящий момент - открыта всего одна шахта, и работает там 700 человек; - это и есть основная причина сокращения населения. Хотя одна эта шахта производит столько же руды, сколько производили все шестнадцать на пике своей производительности. Разница заключается в том, что раньше - тысяча шахтеров ползали в тесных шахтах; а сейчас - горстка инженеров, при помощи взрывчатки, расчищает помещение сравнимое с добротным собором: со стометровыми потолками и величиной с футбольное поле; и после того, как пыль уляжется и перестанет звенеть в ушах, туда запускают группу рабочих на громадных бульдозерах, и они выскабливают всю, имеющуюся в наличие, руду. Это настолько эффективно, что лет через десять здесь вообще не останется руды; и вы можете сами догадаться, что станет с Брокен Хил.

              Между тем, Брокен Хил - это приятный маленький городок, насыщенный воздухом предпринимательства и процветания, который вызывает ассоциации со сценами из голливудских фильмов 1940-х годов с Джимми Стюартом и Диной Дурбин. Вдоль главной улицы стоят привлекательные дома в умереннонапыщенном Викторианском стиле. Желая передохнуть, Тревор и я отважились зайти в одну из внушительного вида гостинец; а нужно отметить, что в австралийском понимании, «гостиница» может обозначать гостиницу, гостиницу и пивную, просто пивную; и стоят они на каждом углу. Эта гостиница называлась Мариоз Палас, и была она огромной, занимая весь блок, с балконом, который тянулся вдоль всего периметра, переходя на другую стену, и был украшен сложными металлическими конструкциями. Внутри гостиницы освещение было тусклым, и стоял затхлый воздух. Бар, судя по всему, работал: в углу мерцал телевизор, вывески светились, но там не было ни одной живой души, и не было даже признаков чьего-то пребывания. Из бара можно было попасть в семь громадных залов: танцпол, обеденный зал, судя по виду, еще один танцпол – и все это выглядело так, словно в 1953, на их отделку были затрачены немалые деньги, но с тех пор, их так никто и не использовал.

              Дверь привела в холл с огромной лестницей. От пола и до самой крыши, между которыми было три этажа с высокими потолками, стены лестничных пролетов были поделены на панели разной величины, отделенные друг от друга полосками дерева; панели были превращены во фрески рукой неизвестного художника: некоторые из них были около метра в диагонали, некоторые - чуть поменьше. В основном на фресках были изображены идеалистическо-романтические пейзажи: стаи кенгуру, мирно пасущиеся у водоемов, бродяги, отдыхающие в тени эвкалипта. Все они были фальшиво-сентиментальными, но очаровательными, и принадлежали, без всяких сомнений, руке талантливого мастера. Не отдавая себе отчета, мы стали медленно подниматься вверх, переходя в молчании от одной картины к другой.

«Не плохо, да?» - послышался голос; мы обернулись и увидели молодого человека, наблюдавшего за нами снизу без всяких видимых следов недовольства тем, что мы проникли в его владенья. Он тщательно вытирал руки тряпкой от самых предплечий, словно только что вычистил огромный котел.

- Их нарисовал один черный чувак по имени Гордон Вайе,- продолжил он. – Очень интересный чувак. Он не делал никаких набросков или чего-то там в этом роде, не строил всяких предварительных планов. Он просто брал кисти и краски и рисовал. И к концу дня - картина готова. Потом он получал деньги у владельца - и был таков. Шел бродить. Ну, вы знаете, что это такое? И через какое-то время: может через неделю или две, а может и через несколько месяцев, возвращался обратно и рисовал ещё одну картину, получал деньги и опять исчезал, до тех пор, пока он не нарисовал все. Затем он исчез навсегда.

- И что с ним стало?

- Не знаю. И не думаю, что кто-то знает. А вы, ребята, откуда будете?

- Из Америки и Англии, - сказал я, указав поочередно на каждого из нас.

- Далеко же вы забрались. Могу предположить, что вы пришли сюда, чтобы выпить холодненького пивка.

Мы последовали за ним к барной стойке, где он выставил пред нами две огромные кружки пива Виктории Биттер.

- Замечательная гостиница, - сказал я, хотя на самом деле так не считал.

Он посмотрел на меня с легким сомнением и сказал:

- Ты можешь стать ее владельцем, если захочешь. Она выставлена на продажу.

- Да? И сколько ты за нее хочешь?

- 1 700 500 баксов.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать слова в предложения:

- Это огромные деньги.

В его глазах читалось согласие.

- На много больше, чем большинство местных могут выложить за нее. В этом нет сомнений.

Затем он взял ящик и исчез, выскользнув в дверь, находящуюся позади него.

Мы хотели его еще пораспрашивать, а после, нам потребовалась следующая порция пива, но он так и не появился.

На следующее утро мы сели на второй из двух еженедельных поездов, направляющихся в Перт. В восхитительно охлажденном вагоне-ресторане, мы с Тревором разложили на столе карту Австралии и с изумлением обнаружили, что вся наша продолжительная поездка составляла всего лишь мизерный отрезочек на поверхности этой страны, а если говорить витиевато-литературно – родинку на теле Австралии. Это - необъятная страна; и нам еще предстояло проехать 3227 километров, чтобы достигнуть Перта. А заняться было особо нечем – только сидеть и наслаждаться пейзажами.

После жары и пыли провинции, я был рад вернуться в чистый и четко отрегулированный мир поезда, и с радостью и благодарностью отдал себя в руки размеренной рутины. Для себя я решил, что врядли в мире есть что-то лучше, чем жизнь в поезде. Утром, в неопределенный момент, а именно в то время, когда вы вышли на завтрак, кровать магическим образом исчезает в стене, а вечером - так же магически - появляется, но уже со свеженакрахмаленными простынями. Три раза в день вас приглашают в вагон ресторан, и там дружелюбные и услужливые официанты подчуют вас тщательно продуманным ужином. Между приемами пищи ничего не остается кроме как читать, наблюдать из окна за бесконечно стелющимся пейзажем, или болтать с соседями. Тревор был неугомонен и явно томился взаперти, потому что он молод, полон жизни и в очередной раз забыл взять с собой одну из моих книг, которые бы помогли ему забыть о времени; я же наслаждался каждой минутой этого нетребовательного времени.

Если все ваши нужды удовлетворены, и нет необходимости брать на себя ответственность за сделанный выбор, то через некоторое время вы обнаружите, что все ваши мысли поглощены абсолютно нелепыми вопросами, которые все еще находятся на вашем усмотрении – принять душ сейчас, или погодя; стоит ли оторваться от стула, чтобы налить себе еще чашечку бесплатного чая, или поддаться дьяволу и купить бутылку пива Виктория Битте; сходить ли в купе за забытой книгой, или просто поглазеть в окно на пейзажи, кенгуру и эмю. Если вам кажется, что это всё равно, что быть похороненным заживо, то вы заблуждаетесь. Это было самое лучшее время в моей жизни. Быть заложником поезда – удивительно успокаивает нервы. Это было словно предварительный просмотр того, какой будет жизнь после восьмидесяти. Восьмидесятилетние старики, как правило, очень любят рассеяно смотреть в окно, дремать в кресле, навевать зевоту на  любого, кто был достаточно глуп, чтобы сесть рядом с ними, – осознание этого для меня было особо ценным. Вот это и есть жизнь!

В этот раз наши попутчики были поинтереснее. Среди них был Фил– гравер из Ньюкасела; Роуз и Билл – тихая, сладкая парочка, они ехали на встречу со своим сыном, горным инженером из Калгори; три белобрысых парня из клуба по бейсболу на траве в Ньютрал Бэй – они пили как моряки в увольнении; и замечательная, тощая, как швабра, непрестанно смолящая и постоянно подвыпившая дама, чьё имя, похоже, никто не знал, и которая на любой вопрос, обращенный к ней будь то «Доброе утро!», «Хорошо отдохнули?", "Меня зовут Бил, а это Тревор.» - всегда хихикала, кричала: «Да!»; и тут же делала большой глоток шираза. В такой компании вечера проходили очень весело – настолько весело, что мои заметки того периода написаны в основном на спичечных коробках и на подставках для пива – костерах, и отличаются особенной непоследовательностью ( « На Н. в мужском туалете напал верблюд. Алис Спринг, 1947 год. Супер!»). И все же, в моих воспоминаниях это поездка останется веселым событием, и это самое главное.

На второй день после нашего отправления из Брокен Хил мы оказались во владениях пустыни Налларбор. Многие, включая самих австралийцев, полагают, что название Налларбор пришло из языков аборигенов, но на самом деле, это искажение латинского словосочетания «без деревьев»,- и это самое подходящие название для этого места. Сотни километров плоской, как море в штиль, равнины угрожающе пустынны: только пылающая, красная земля, островки кустарника и спинэфекта, и хаотично разбросанные булыжники цвета плохих зубов. На территории в четыре раза превышающей размеры Бельгии – нет ни одной тени. Это одно из самых неприступных мест на земле.

После завтрака поезд приблизился к самой прямой железнодорожной трассе в мире: 478 километров без единого изгиба, а ближе к полудню мы были в Куке – небольшом поселении, на фоне которого Белая Скала выглядит доступным и оживленным городом. 800 километров до ближайшего населенного пункта и к западу, и к востоку, 800 километров до ближайшей асфальтированной дороге к югу, и 1600 к северу; Кук существует исключительно как водо- и газо-заправка для проходящих мимо поездов. Рядом с железнодорожными путями стоит баннер, на котором написано: «Следующая заправка и запас продовольствием только через 800 км.» - обескураживает, не так ли?

В Куке нам нужно было убить два часа, и одному богу известно, почему нам надо было там находиться так долго. Всем разрешили выйти из поезда и осмотреть окресности. Передвигаться без необходимости опираться на раскачивающиеся стены было несомненно приятно, но эта приятная сторона нахождения в Куке быстро померкла. В городе не было ничего примечательного: железнодорожная станция и почта, десяток блочных одноэтажных домов, маленький магазинчик с пустыми прилавками, дом культуры, безлюдная школа ( это было как раз во время летних каникул), открытый бассейн, который тоже не работал, и взлётно-посадочная полоса. Жара была изнуряющая. Со всех сторон пески пустыни наступали на город, как воды всемирного потопа.

Когда я стоял с открытой картой Австралии в руках, изучая ее просторы и пытаясь постигнуть непостижимое – факт того, что следующая заасфальтированная поверхность ожидается только через 1770 километров, подскочил Тревор и сообщил, что нам дали разрешение на часовое путешествие в локомотиве, чтобы он смог пофотографировать природу. Это было редкой удачей, и несомненно, радостной новостью. Перед самым отправлением мы забрались в локомотив вместе с водителями Ноелом Код и Шином Уилз, которые вели состав до Калгори.

Нашим непринуждённо-добродушным водителям было где-то около тридцати. Водительская кабина была удобна и отдавала домашним уютом –  своего рода высокотехнологичным уютом. Она была оснащена навороченной панелью управления со множеством ручек и рычагов, тремя коротковолновыми радиоприемниками, двумя дисплеями, и помимо всего этого, домашними электроприборами: электрочайником, небольшим холодильником и электроплиткой. Код встал за пульт управления, защелкал, переключая датчики управления, передвинул рычаг коробки передач на несколько сантиметров, и поезд тронулся. Через несколько минут мы уже набрали максимальную скорость – 100 километров в час.

Я сидел неподвижно, боясь нажать на что-нибудь, что поможет нам стать сюжетом вечерних новостей, и наслаждался неожиданной для поездки в поезде возможностью любоваться пейзажем, разворачивающимся непосредственно перед поездом. Перед нами прямой линией разворачивались одинокие железнодорожные пути – две параллельно блестящие полоски метала – убийственно прямые и нестерпимо блестящие под солнцем, пересекаемые бесконечным количеством цементных шпал. Где-то на абсурдно удаленной линии горизонта, две блестящие полоски сходились в одну мерцающую точку. Бесконечно и монотонно мы утюжили бетонные шпалы по мере продвижения, но как бы мы не продвигались вперед, мерцающая точка на горизонте неизменно стояла на том же месте. У вас бы не хватило терпения наблюдать за ней, хорошо, у меня не хватало терпения наблюдать за ней – это вызывало страшную головную боль.

- Когда будет следующий поворот? - спросил я.

- Через 360 километров, - ответил Уилз.

- Это же умом тронуться можно!

- Нет! – ответили хором они оба.

- А можно здесь увидеть что-нибудь помимо пустыни?

- Ну, кенгуру, или верблюдов можно иногда увидеть. Где-то раз в сто лет можно увидеть мотоциклиста, - ответил Код.

- В самом деле?

- Вон там, - указал он на неухоженную гравийную дорогу, идущую вдоль железнодорожного полотна,- это почему-то особенно популярно среди японцев. Что-то связано с инициацией или принятием в группу.

- На прошлой неделе мы видели мужика на велике, - прибавил Уилз.

- Не может быть!

- Японца.

- С ним было все в порядке?

- Если, тебя интересует мое мнение, то он явно не в своем уме, а так – выглядел он неплохо и даже помахал нам рукой.

- Это же опасно!

- Ничего страшного, если не съезжать с дороги. В неделю здесь проходит от 50 до 60 составов, и никто не оставит на произвол судьбы человека, нуждающегося в помощи.

Мы прибыли на запасной путь под названием Дикинг, где Индийско-Тихоокеанский экспресс должен был переждать и дать дорогу грузовому поезду; на этой остановки нам надлежало вернуться в свой отсек. Мы выпрыгнули из локомотива и быстро засеменили в свой вагон. ( Уверяю вас, вы бы тоже побежали в припрыжку, если бы оказались рядом с дышащим жаром поездом в раскалённой пустыне). В дверях первого пассажирского вагона нас ожидал Девид Гудвин, бригадир поезда, он помог нам взобраться, что совсем непросто, если у вас нет платформы под ногами; и мы практически ввалились в вагон. Оглядевшись, я обнаружил, что мы находимся в запретном пассажирском отсеке. Меня никто никогда в жизни так не разглядывал. По мере нашего продвижения вслед за Девидом через два пассажирских вагона, за каждым нашим движением угрюмо наблюдали 124 пары осунувшихся глаз. Это были люди, у которых не было вагона ресторана, бара, или уютной полки, чтобы поспать. Они двое суток ехали сидя и им предстояло еще проехать 24 часа до Перта. Я почти уверен, что если бы нас не сопровождал бригадир поезда, они бы нас съели.

С первыми лучами мы прибыли в Перт и с радостью сошли с поезда на твердую землю, где мы переполнились непропорционально-громадным, если сравнивать с проделанным путем, чувством собственной удовлетворенности от достигнутого. Я понимаю, что для того, чтобы нам добраться до Перта, от нас всего-то и требовалось, чтобы посидеть спокойно 72 часа; и все таки, мы сделали то, что большинство австралийцев никогда не делает – пересекли всю Австралию поперек.

Каким бы неубедительным и очевидным этот вывод ни был, но масштабы Австралии уникальны. И этот вопрос не сводится примитивно только к расстояниям, хотя одному богу известно, какие они тут невообразимые, но и абсолютной опустошенности этих пространств. 800 километров в Австралии – это совсем не тоже самое, что и 800 километров в другой точке земного шара; и единственная возможность понять это – пересечь страну наземным способом.