Глава 7 (Крикет и кролики)

Глава 7

Аделаида расположена к западу от Канберры на расстоянии тысячи трехсот километров, большая часть из которых проходит по полузабытому шоссе Стюрта. Дорога была названа в честь капитана Чарльза Стюрта – первопроходца, исследовавшего этот район с 1828 по 1845 год. Помимо того, что он нанёс на карту изменчивую реку Мюррей со всеми ее притоками, от других первооткрывателей он принципиально отличался своей компетентностью. Например, он знал, как обезопасить лошадей во время ночевки. Возможно, вы полагаете, что это обязательный навык для любого, кто отваживается проникнуть на сотни километров вглубь необитаемых пространств, но до Стюрта этот навык последовательно игнорировали. Джон Окслей – командир раннее стартовавшей экспедиции, оказался не в состоянии привязать на ночь лошадей, и однажды утром проснулся и обнаружил, что все лошади сбежали. Ему и его людям потребовалось четыре дня, чтобы обойти все окрестности, найти их и поймать. Спустя несколько дней лошади вновь сбежали. Но несмотря на все это, в честь Окслея была названа автотрасса в северной части Нового Южного Уэльса. В этом отношении австралийцы невероятно великодушны. 

Шоссе Стюрта начинается неподалеку от Вага-Вага, расположенного в ста пятидесяти километрах к западу от Канберры, и тянется сквозь плоскую коричнево-пыльную страну овец – Риверину, где плоские равнины суетливо изрезаны извилистой рекой Мурамбиджи. Этот стремительный переход наглядно, в трех измерениях, демонстрирует, как быстро в Австралии вы можете оказаться в дыре мира. Всего лишь мгновение назад я был среди лугов, мягких зеленых склонов, загонов и небольших поселений, разбросанных через размеренные интервалы, а в следующее мгновение я уже в глуши, лишенной всяких характерных черт – голубой небосвод и под ним коричневая плоскость, изредка взрезаемая случайными эвкалиптами, соединяющим эти две ипостаси. Изредка на моем пути попадались поселения, которые сложно было назвать поселениями – скорее это были несколько домов, заправочная станция и иногда пив бар – но вскоре и они исчезли. Между Наррандерой, последним прибежищем цивилизации, и Балраналдом было триста километров шоссе, непрерываемого никакими селениями или деревнями. Через каждый час я проезжал мимо одинокой придорожной станции, которая представляла собой заправку с небольшим кафе, в жизнерадостном австралоанглийском именуемую тошниловка; да временами мимо меня подскакивая проносился по направлению к невидимым овчарням покрытый толстым слоем пыли грузовик. И больше ничего. 

Чтобы еще более подчеркнуть уединенность этих мест, меня покинули все радиостанции. Один за одним их сигналы ослабевали, и все эти хрипловатые голоса, так гармонично сочетающиеся с австралийским эфиром – Вик Дамон, Мел Торме, Франк Синатра периода вершины его ду-би-ду фазы – все они исчезли, как будто тяжелое гравитационное поле их вновь засосало в ту черную дыру, из которой им удалось ускользнуть. Рычаг радиоприемника находил только кошачье шипение, за исключением одной точки, которую я обнаружил, прокрутив рукоятку почти до упора, в этой точке никаких звуков не было. Сначала я подумал, что это просто пустое эфирное пространство, но затем я заметил, что могу расслышать едва уловимые звуки того, как люди рассаживаются и, после продолжительной паузы, спокойный и рассудительный голос произнес: 

- Пилчард начинает забег от коротких столбцов. Он бросает мяч... Мм, он выбывает из игры. Да, он его подловил. Граттан подловил Лонгуилей в одном шаге от конечной цели. Ну, и что ты на это скажешь, Невиле? 

- Это действительно достойно записи в книге рекордов, Брюс. Последний раз я видел офсайт с такой медленно-резкой подачей, когда Баден-Пауэл обошел Рангачангабанга в Бангалоре в 1948 году. 

Так я наткнулся на сюрреалистический и захватывающий мир радио-крикета. 

После нескольких лет скрупулёзного изучения (с крикетом нужно только так и никак иначе), я сделал для себя вывод, что использование гольфмобиля пошло бы этой игре на пользу. Это не правда, что англичане придумали крикет таким, чтобы на его фоне все другие начинания казались захватывающими – это был непредвиденный побочный эффект. Я совсем не хочу очернить вид спорта, которым увлекаются миллионы, и многие из них даже не спят и смотрят в нужном направлении, но это очень своеобразная игра. Это единственный вид спорт, который включает в себя перерывы на перекус. Это единственный вид спорта, который носит одно наименование с насекомым.[1] И это единственная спортивная игра, во время которой болельщики сжигают столько же калорий что и игроки, а возможно, что активные болельщики сжигают даже больше, чем игроки. Это единственная на земле деятельность соревновательного характера, за исключением кулинарии, во время которой вы можете нарядиться с ног до головы в белое и к концу дня остаться таким же чистым, как и в начале. 

Представьте себе разновидность бейсбола, в которой питчер после каждой подачи забирает мяч у кэтчера и медленно возвращается в центр поля, затем сосредоточено собравшись, на что уходит несколько минут, разворачивается и сломя голову бежит на территорию питчера, а затем швыряет мяч по коленкам игрока в шляпе наездника, тяжелых перчатках, наподобие тех, что используют, когда имеют дело с радиоактивными изотопами, и с матрасами вокруг каждой из ног, стоящего напротив него на другой стороне площадки. Более того, представьте, что бэтсмен не смог ударить по мячу настолько удачно, чтобы у него возникло желание ковылять десять-двенадцать метров со всеми этими матрасами – никаких правил, обязывающих его бежать, не существует, он может хоть весь день простоять на одном месте, что, как правило, и происходит. Если же по счастливой случайности, его вынудили отбить мяч таким образом, что он будет вынужден выйти из игры, все игроки, находящиеся на поле, ликуя срывают с себе перчатки и кидаются к друг другу в объятья. Тут их зовут к чаю, и они радостно отправляются в удаленный павильон, чтобы подкрепиться до следующего иннингса. А теперь представьте, что все это продолжается настолько долго, что к моменту окончания матча вы обнаруживаете, что уже наступила осень, и все ваши библиотечные книги просрочены. Это и есть крикет. 

Необходимо заметить, что есть что-то невероятно умиротворяющее в радиотрансляциях крикета. Нечто сродни трансляции бейсбола – неторопливость, убаюкивающая привязанность к непостижимым статистическим данным и глубокомысленным историческим справкам, оживленный интерес к микроскопическим моментам активности - но при всех этих сходствах, крикет, в отличии от бейсбола, существенно продолжительнее по времени и он изобилует вычурной терминологией и сдержано-изящными оборотами речи в той мере, в какой бейсболу даже и не снилось. Слушать матч крикета по радио – это все равно что слушать разговор двух рыбаков, сидящих в лодке посреди безмятежного озера, в день, когда нет клева. Это все равно, что дремать, оставаясь при полном сознании. На самом деле, это очень помогает отвлечься от окружающей реальности. В редкие мгновения покоя и бездействия постижение окружающей действительности стало бы разрушительной помехой. 

- Сейчас, в этот великолепный, летний полдень на мельбурнской крикетной площадке будет подавать Стовпайп, - продолжил один из комментаторов, - любопытно, сумеет ли Стовпайп подать мертвый мяч, или все закончится лег овером. Стовпайп знаменит своими необычными подачами, он фактически покидает площадку во время разбега и начинает свой разбег от Карлтона и объединенных пивоварен." 

- Совершенно верно, Клив. Я не могу припомнить никого, кто бы начинал свой разбег с такого расстояния со времен Стопкока, когда он зацепился рукавом за зеркало автобуса номер одиннадцать во время третьего отборочного тура в Брисбане в 1957 году, в результате чего он был обнаружен через четыре дня в Гунвинде, и все это произошло из-за ужасной неразберихи с новым расписанием автобусов на узловой станции Тувумба. 

После продолжительного молчания, в течение которого комментаторы, должно быть, осмысливали свой последний диалог, а также отлучались по каким-нибудь незначительным делам, они возобновили свою неторопливую беседу, принявшись не спеша обсуждать положение английской команды на поле. Судя по всему, Нидсен представлял собой захватывающее зрелище во время углового броска, а Пэкет вел мяч решительно, но даже их игра меркла по сравнению с выдающимся Хуго Тван-Жопинским и его средним выкусом. Оба комментатора сошлись на том, что никто не обладал столь отточенной техникой как Тандори, который обошел Рогана Джоша в 1961 году в Виндалу. Наконец Стовпайп сумел сориентироваться и побежал вдоль железнодорожной линии, проходящей по улице Флайндерс, - дело в том, что пешеходный мост был закрыт в связи с его покраской - вернулся на стадион и выполнил подачу мяча, но Хэсти удалось отвести мяч в угол. Этот сценарий повторился еще четыре раз в течение двух часов, а затем один из комментаторов сказал: "Теперь, когда осталось 11200 подач, и у Австралии 962 пробега после двух иннингсов, а у Англии четыре пробега из-за уток и она возлагает надежды на дождь, мы прервемся на второй ланч." [2]

Возможно я не совсем точен в терминологии, но мне кажется, что я сумел уловить суть. Суть заключается в том, что Австралия сильно обошла Англию, хотя по большому счету Австралия всегда выигрывает. Австралия выигрывает всех и во всем. Нет более спортивной нации, чем Австралия. Возьмем один очень показательный пример – Олимпийские игры в Атланте в 1996 году – Австралия, 52-ая по величине страна в мире, привезла домой больше медалей, чем все остальные страны за исключением четырех, и все они были намного больше Австралии (я имею в виду страны). Если делать расчет на душу населения, то результаты Австралии на голову выше всех остальных. В Австралии на миллион человек приходилось 3,78 медалей, и это в 2,5 раза больше, чем у следующей за ней Германии, и почти в 5 раз больше, чем у Америки. Более того, австралийские медали были пропорционально распределены по всем видам спорта, и только еще одна страна могла этим похвастаться – Америка. Видов спорта, в которых австралийцы бы не лидировали, просто не существуют. Знаете ли вы, что даже среди игроков в профессиональный бейсбол в США – четырнадцать австралийцев, пятеро из которых в Главной лиге, и австралийцы вообще-то даже не играют в бейсбол, по крайней мере никакого особого пристрастия к бейсболу у них нет. Но они играют в него на мировой арене, и помимо этого у них есть свои собственные игры – невероятно популярная разновидность борьбы без правил, называемая Австралийский футбол. Удивительно, что в столь энергичном и подвижном обществе остаются люди, которые смотрят на все это с трибун. 

Загадка крикета заключается не в том, что австралийцы в нем делают успехи, а в том, что они вообще играют в него. Мне всегда казалось, что эта очень сдержанная игра не совсем соответствует их неукротимо-бурному темпераменту. Австралийцам куда больше подходят виды спорта, где мускулистые едва одетые мужчины разбивают друг другу носы. Я абсолютно уверен, что если весь мир неожиданно исчезнет в одну ночь, и развитие крикета останется в руках австралийцев, то через несколько поколений игроки будут выступать в шортах и использовать биты для того, чтобы фигачить друг друга. 

И как мне кажется, это игра будет намного интереснее нынешнего крикета. 

Ближе к вечеру, когда игра прервалась на послеобеденный чай, или полдник, или еще что-то в этом роде, короче говоря, действия на поле от еле заметных сменились на несуществующие, я остановился, чтобы подзаправиться и выпить кофе. Я изучил дорожные карты и определился, что остановлюсь на ночь в населенном пункте Хэй – небольшая закорючка на карте посреди пустыни, находящаяся примерно в двух часах езды от трассы. Так как это был единственный населенный пункт в радиусе трехсот километров, то проблемы выбора, как таковой, не существовало. Затем, так как больше делать мне было нечего, я, чтобы развлечься, стал читать алфавитный указатель в поисках смешных географических названий, количество которых в Австралии заслуживает уважения. Итак, я готов доложить, что все эти имена принадлежат реальным географическим объектам: Вии-Ваа, Пуувонг, Баррамбатток, Сугган-Бугган, Буумануумууна Вааиа, Малламбимби, Эвлямарта, Джиггалонг, и особенно мне понравившееся - Титтубонг. 

Когда я расплачивался, парень на кассе поинтересовался, куда я направляюсь. 

"В Хэй, - ответил я, и тут мне внезапно пришло в голову, - и мне не мешало бы поторопиться. Знаешь, почему?" 

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом. 

- Потому что я хочу добраться туда засветло. 

Выражение его лица не изменилось. 

- Я хочу доехать до Хэя до захода солнца, - повторил я, слегка перефразировав и придав голосу жизнерадостности. 

После некоторого раздумья я сообразил, что непонимающий взгляд был его постоянным выражением лица. 

- Ну, это не проблема, - слегка поразмыслив, сказал парень, - солнце зайдет еще не скоро.  

Хэй был знойным, пыльным, но в то же время на удивление приятным населенным пунктом, расположенным вдоль трассы Стюрта по другую сторону моста над рекой Мюррамбиджи. Зайдя в номер, я бросил сумку и рефлекторно включил телевизор. Транслировали крикет. Я сел на край кровати и, сам того не желая, погрузился на несколько минут в крикет. Нет никакой необходимости пояснять, что на поле практически ничего не происходило. Официальный представитель в белом пальто бежал за улетевшим листком бумаги, несколько игроков изучали покров площадки, сосредоточенно ковыряя в траве носком ботинка и что-то выискивая. Я не мог сообразить что именнено, но тут коментатор пояснил, что англичане только что потеряли калитки, скорее всего, их они и искали. Потом долговязый молодой человек, стоящий во внешней части площадки и полирующий мяч о штаны так, как будто он собирался от него откусить, вдруг понёсся подпрыгивая, и швырнул мяч в стоящего на другом конце питча бэтсмена. Тот приподнял биту над землей на несколько сантиметров и опустил ее обратно. Затем этот же самый набор телодвижений был в точности повторен еще три раза, после чего комментатор сказал: «Теперь, после двух иннсингов, у нас 450 пробегов, и мы прерываемся на послеобеденный сон. Англия увеличила свой счет до семнадцати. Им придется очень постараться, чтобы догнать Австралию до начала четвертого перерыва на перекус.» 

Я вышел прогуляться по раскаленной как плита земле – это то, что представляет собой Новый Южный Уэльс летом, если проехать вглубь материка. День был крайне жарким. Листья на придорожных деревьях висели, как языки собак в жаркий день. Я прогулялся по улице Лаклан – центральной улице - туда и обратно, по обеим ее сторонам, а затем, в никогда не утоляемой надежде увидеть кенгуру, картинно прыгающих в кадре, и чтобы посмотреть на закат, который всегда становится тихим и солнечным апофеозом дня в низкорослых и редких лесах Австралии, направился к окраинам. Из-за всех нововведений – озеленения лугов, строительства водоемов и всего прочего, что необходимо для разведения овец и коров, но из чего смогли извлечь выгоду и кенгуру, – сейчас в Австралии их гораздо больше, чем до прихода европейцев. Никто не знает их точного количества, но по примерным подсчетам их около ста миллионов, таким образом, их примерно столько же сколько и овец. Но заметил ли я хоть одну из них в окресностях Хэя? Нет, ни одной. 

После этого я вернулся в город и приятно провел вечер в обычной для меня манере: кокейль в унылом и полупустом пив баре, стейк с салатом в соседнем ресторане, повторная прогулка к гордским окраинам в надежде увидеть кенгуру, пасущихся в свете луны. К себе в комнату я вернулся около девяти тридцати. Я включил телевизор и с удивлением обнаружил, что матч крикета все еще продолжается. Нужно отдать игрокам должное. Игра не особо сложная, но она требует времени. Мужчина в белом пальто все еще бегал за листком бумаги, но был ли это тот же самый лист или уже другой – сказать было сложно. Англия, согласно слов комментатора, потеряла еще три калитки, что свидетельствует об абсолютном отсутствии у них внимания. Так они скоро совсем без инвентаря останутся и будут пенять на его отсутствие. Выключая телевизор, я подумал, что именно на это они и рассчитывают.  

На следующее утро, чтобы набраться сил перед дальней дорогой, я позволил себе обильный завтрак. Европейский завтрак – это самое яркое проявления варваризма в европейской культуре (если вы с этим не согласны, то назовите мне при каких еще обстоятельствах, если таковые сущетсвуют, вы с радостью будете поглащать эмбрионов), однако австралийцы смогли его успешно усовершенствовать. Львинная доля преобразований пришлась на совершенствование бекона. В отличие от закручивающихся подметок для обуви, которые едят в Англии, и скучных, ровных полосок тонкого, зажеренного до хруста бекона, который вы найдете у нас в Америке, австралийский бекон это крупные, мясистые и очень душевные куски нарезки. Выглядит он так, как будто его срезали со свиньи, когда та все еще пыталась убежать. Каждый раз, когда вы откусываете кусок бекона, вы можете услышать похрюкивание и визг. Прелесть. Тосты австралицы тоже нарезают толстыми ломтями. Одним словом, австралицы прекрасно понимают, каким должен быть завтрак. 

И так, наполненный холестирином и с чувством полной удовлетворенности, я вернулся на безлюдную дорогу. После того, как я отъехал от Хэя, ландшафт сделался еще более коричневым, плоским, пустынным и скучным. Грандиозную заброшенность Австралии сложно передать словами. Это самая низконаселенная страна в мире. В Англии средняя плотность населения на одину милю в квадрате – 632 человека, в Америке – 76, в среднем в мире – 117 человек. (И еще несколько интересных фактов: в Макао, занимающем первое место по плотности населения, на одной квадратной миле ютятся 69 000 человек.) В то же самое время, в Австралии на одну квадратную милю приходится всего шесть человек. Но даже эта скромная цифра сильно завышена, потому что австралийцы в основном теснятсся в нескольких районах близ побережья, оставляя всю остальные просторы страны без внимания. В урабанизированых районах живет 86 процентов всего австралийского населения, и там плотность так же высока, как и в Голландии, и почти так же, как и в Гонг Конге. Но если вам удасться найти шесть человек на одной квадратной миле в глуши, в которой я сейчас нахожусь, то это либо воссоединение семьи, либо тайная сходка Аум Синрике.  

Время от времени за окном мелькала малалеука – низкорослые деревья, которые все же были достаточно высоки и густы, чтобы перекрывать вид, – иногда, вдалеке на горизонте я различал ярко зеленые полоски, которые скорей всего были орошаемыми полями недалеко от Мурамбиджи. И кроме этого – ничего. Только иссохшая земля, отдающая все силы сухой траве, колючей акации и причудливо изогнутым эвкалиптам.  

Так здесь было не всегда. Хотя Астралия никогда не была, в полном смысле этого слова, зеленой, временами она испытывала периоды относительного расцвета, длящиеся иногда годами, и совсем уже редко – десятками лет, в такие периоды земля, используя заложенные в ней возможности, быстро восстанавливалась после многолетних засух. В 1859 году Томас Остин –  землевладелец из Винчелсии штата Виктория, что немного южнее моего нынешнего местонахождения – совершил роковую ошибку. Он привез из Англии 24 диких кролика и выпустил их на своей территории. Вряд ли можно назвать свежим наблюдением тот факт, что кролики отдаются процессу размножения с определенной увлеченностью. За несколько лет они заполонили владения Остина и начали перебираться на соседние. Пятьдесят миллионов лет изоляции привели к тому, что в Австралии не осталось ни одного хищника или паразита, который бы мог распознать кроликов, не говоря уже о том, чтобы ими пообедать, поэтому кролики размножались с невообразимой скоростью.  

Апетит всей этой массы кроликов был неутолим. К 1880 году они полностью зачистили восемьдесят тысяч гектаров земли. Вскоре они добрались до Южной Австралии и Нового Южного Уэльса, продвигаясь со скоростью двести квадратных километров в год. До нашествия кроликов, территория, где я сейчас нахожусь, была покрыта густыми зарослями двух метрового кустарника, который цветет практически круглый год, – эремофелией. По воспоминаниям, это было зрелище неимоверной красоты, кроме того, листья эремофилии служили кормом для многих обитателей этих мест. Но кролики нападали на эремофемию, как саранча, поедая листья, цветы, кору, стебли, пока не съедали всё растение до основания. Кролики съели всё, что привело к тому, что рацион и рождаемость овец и другого домашнего скота вынужденно сократилась. Фермеры извращенно пытались компенсировать плохую рождаемость, увеличивая в разы размер отары, и это лишь усугубило общей масштаб катастрофы.  

Поблема и так была достаточно серьезной, а тут еще в 1890 году, после четырех необычайно влажных и зеленых годов, начался уничтожающе долгий период засухи – худший период, который был зафиксирован в истории Австралии. Земля трескалась от сухости и рассыпалась пылью, пахотный слой почвы, и без того считающийся самым тонким в мире, развеяло ветром, и он так никогда и не восстановился. Около 35 миллионов овец, что составляло половину всех австралийских овец, погибло, 16 миллионов из них погибло в течение одного безжалостного 1902 года.  

Между тем, кролики продолжали скакать и резвиться. К тому моменту, когда наука смогла найти решение, прошло уже около ста лет с того момента, как Томас Остин открыл сумку и выпустил кроликов на волю. Оружием против них стал чудо-вирус из Южной Америки – миксаматоз. Будучи безобидным для людей и других животных, он был феноменально губительным для кроликов – смертность составляла 99,9%. Буквально за несколько дней австралийский равнины были заполонены бьющимимся в судорогах, смертельно больными кроликами, а затем десятком миллионов маленьких трупиков. Один кролик на тысячу выживал, эти выжившие кролики имели врожденную невосприимчивость к вирусу, и позднее, когда они опять начали размножаться, они передавали этот ген своим потомкам. На то, чтобы все вернулось на круги свои, ушло какое-то время, но теперь число кроликов в Австралии опять достигло отметки 300 миллионов и все еще продолжает расти. 

Но в настоящий момент это уже не важно –  необратимый ущерб природе уже нанесен. И все из-за того, что один клоун решил создать себе возможность пострелять с веранды своего дома. 

Вы только-только погрузились в поразительно непредсказуемые, пустые, бескрайние пространства, и тут они внезапно заканчиваются. После того как я около полудня пересек границу Южной Австралии, на горизонте показались холмы, засаженные апельсиновыми плантациями. Вид был настолько фантастический, что я, чтобы получше рассмотреть, остановился и вышел из машины. По одну сторону от меня была засушливая пустыня, по виду напоминавшая мешковину с низкорослыми эвкалиптами, прорывающимися сквозь нее. Передо мной – вплоть до горизонта простиралась библейская обетованная земля: цитрусовые и виноградные плантации, овощные грядки играли многочисленными оттенками зеленого. По мере продвижения баланс между фруктовыми садами и виноградниками сместился в сторону последних, и немного погодя вокруг не было ничего кроме виноградников, и я обнаружил, что нахажусь в долине Баросса – одном из самых изумительных уголков Австралии, где округлые холмы зеленого изобилия источают, в буквальном и переносном смысле, средизимномрский воздух. 

Эта местность заселена в основном переселенцами из Германии, которые и положили начало австралийскому виноделию. Теперь австралийцы одна из самых понимающих в вине наций, но история австралийского виноделия совсем коротка. Очень часто здесь можно услышать байку о том, как английски винный эксперт приехал в Австралию в 1950 году и заказал бокал вина в провинциальной гостинице. Оффициант сначала, прищурив глаза, долго разглядывал его, а затем изрек: «Ты что голубой что ли?» Даже сейчас вина, которыми славится Баросса – Шардене, Каберне Совиньон, Шираз, – прибыли на континент совсем недавно. В 1980 годах государство платило виноградарям за искоренение сортов винограда, годных для шираза, и культивирования сладкого, липкого ризлинга. Я никогда не мог понять, почему более состоятельная прослойка туристов столь не равнодушна к виноградникам. Насколько я понимаю, они не испытывают интерес к хлопку и хлопковым полям, до того момента как хлопок становится футболкой. Не проявляют они и интереса к процессу потрошения стерляди и извлечения из нее черной икры, но покажи им деревца винограда и они радуются так, как если бы обнаружили рай на земле. Несмотря на мои взгляды, я вынужден признать, что после нескольких дней на уединенном и оторванном от жизнт шоссе Стюрта, долина Баросса весьма впечатляет. 

На ночь я остановился в популярном среди туристов приятном и небольшом городке – Танунде, который представлял собой одну длинную улицу, искусстно затененную деревьями. Учитывая популярность Танунды и ее германское наследие, я с опасением предполагал, что весь город будет стилизован в этом ключе, но за исключением двух ресторанов с «хаусом» в названии и причудливого упоминания колбасы на оконных витринах магазинов, попыток использовать историческое наследие было ничтожно мало. День выпал на канун важного национального праздника – Дня Австралии, и Танунда была заполнена народом, который приехал провести небольшие отпуска. 

Не без затруднений я нашел комнату в гостинице, а затем отправился прогуляться перед ужином по главной улице. Улица была заполнена людьми, которые подобно мне пытались заполнить время между закрытием магазинов и перед часом, когда уместно будет начать пить. Я шел среди людей, радуясь возвращению к цивилизации, радуясь, прежде всего, возможности ненароком слушать разговоры людей, выходящие за рамки тем купания овец, капризной техники, новых колодцев и расчистки земли, если выразить это одним словом, то – огузков, маслосборников, насов и пней. Из разговоров было ясно, что я оказался в долине яппи.[3] Большинство из них было занято популярным в среде среднего класса времяпровождением – выискиванием на витринах магазинов предметов, похожих на предметы, принадлежащие их знакомым. Чуть замедлив ход, я услышал: «Посмотри, у Сары есть чашка точь в точь как эта»,  или «У твоей мамы был сервиз, наподобие этого. Интересно, что с ним стало. Как ты думаешь, она не отдала его Саманте?» Несколько пар играло в более усовершенствованную версию этой же игры. Эта версия требовала добавить к вышесказанному: «Нет, тот, который ты сломал, был намного лучше этого»,  «Боже мой, сколько тебе еще нужно жемчужных серег?» , «Если она его отдала Саманте, то это уже через чур. Она обещала его мне. Ты должен с ней поговорить, пообещай мне.» Я предположил, что все эти люди проделали долгий путь и нуждались в холодном пиве. Но вполне возможно, что они были просто мудаками.  

Танунда мне очень понравилась, и я провел наиприятнейший вечер, хотя ничего необычного и запоминающегося не произошло, поэтому я вам расскажу небольшую историю, касающуюся меня и очаровательной женщины – Катрины Вейч.  

Катрина Вейч была моей самой старой подругой в Австралии по двум причинам: потому что она была моей самой старой приятельницей на этом континенте и потому, что она была достаточно стара, чтобы быть моей матерью. Я встретился с ней на мельбурнском писательском фестивале в 1992 году. Не могу вспомнить обстоятельств нашего знакомства, за исключением того, что она обратилась ко мне и прямо сообщила, что в одной из моих книг о языке были грамматические ошибки, она была старой закалки и не терпела разгильдяйства, так же она просветила меня относительно некоторых аспектов австралийской жизни, о которых я неосторожно обмолвился во время брифинга. В результате мы посидели в кафе и выпили по чашечке чая, а на следующий день я отправился к ней домой на обед. Дом ее был расположен близ станции Килд, и там я познакомился почти со всей ее семьей. Все ее дети, которых у нее было так много, что их сложно было сосчитать, были взрослыми и жили отдельно, но почти все из них нашли повод, чтобы зайти к ней во второй половине дня – занять инструмент, проверить почту, пошариться в холодильнике. В такой семье я всегда мечтал родиться – счастливой, уютной, приятно суматошной и наполненной попытками докричаться сквозь непрерывающийся гомон, наподобие: «Посмотри на шкафу, который наверху.» Мне очень нравилась Катрин. Она была забавной, заботливой и прямолинейной.  

Так мы стали друзьями, хотя в основном это была дружба по переписке. Она никогда не была в Америке, а я приезжал в Австралию раз в год, если повезет, и далеко не всегда в Мельнбурн. Три-четыре раза в год она отправляла мне длинные, непоследовательные письма, набитые на неровно скачущей, своенравной пишущей машинке. Редко когда на их чтение уходило меньше часа. Но одной странице могло быть затронуто биллион разных тем – ее детство в Аделаиде, неадекватность некоторых политиков (на самом деле, всех политиков), причин, по которым австралийцы так неуверены в себе, чем живут ее дети. В большинстве случаев, она вырезала и присылала статьи из Века, мельбурнской газеты. Многое из того, что я знаю об Австралии – я знаю благодаря ей.  

Я обожал ее письма. Они приходили из такой дали – даже просто получить конверт из Австралии кажется мне каким-то необыкновенным чудом – события, описываемые в них, были простой обыденностью для нее и духозахватывающей экзотикой для меня: поездка в город не трамвае, необычайная жара в декабре, посещение лекции в Королевском мельбурнском институте, покупка штор в большом местном универмаге – Давид Джонз. Я не знаю, как это объяснить, но не изменяя ни мгновения из той жизни, которая у меня есть, я хотел бы, чтобы все то, что она описывает, было и в моей жизни. Поэтому своим увлечением Австралией, больше, чем чему либо, я обязан ее письмам.  

Ее письма всегда излучали счастье, а последнее было особенно солнечным. Она и ее муж Джон собирались продать дом на станции Кильда и перебраться на полуостров Морнингтон на юге Мельбурна, чтобы реализовать давнюю мечту – приятно провести остаток дней на морском побережье. После того, как Катрин отправила мне письмо, у нее случился сердечный приступ и она умерла, повергнув в шок всех окружающих. В этот приезд я как раз собирался заехать к ней. А теперь все, что я могу для нее сделать, это рассказать вам одну из моих любимых историй, услышанную от нее.  

В 1950 году подруга Катрины переехала с семьей в новый дом, соседствующий с незастроенным участком. В один прекрасный день бригада строителей появилась на участке, и началось стрительство дома. Четырехлетняя дочь подруги принимала живое участие в том, что происходило на соседнем участке. Она маячила на границе своего дома и соседнего, и в конце концов рабочие приняли ее в качестве, своего рода, талисмана. Они болтали с ней, поручали ей несложные задания и в конце недели подарили ей конверт с деньгами и сверкающую диадему в качестве оплаты за трудовую неделю. 

Она принесла деньги домой, и мама, как полагается, поахала в восхищении и предложила отнести деньги в банк и положить на ее счет. В банке клерк так же поахал в восхищении, а затем поинтересовался, каким образом малышка заработала карманные деньги.  

- На этой неделе я строила дом, - с гордостью ответила кроха. 

- О, мой бог! И на следующей неделе ты тоже будешь строить дом? – поинтересовался клерк. 

- Буду, если нам наконец привезут эти гребаные кирпичи, - ответила девчушка.

---

[1] Автор имеет в виду сверчка, который по-английски называется крикет, и произносится и пишется так же, как и игра крикет.

[2] Брайсон использует термины крикета, перемешивая их с терминами других спортивных игр. Из его описания сложно понять правила крикета или ход игры, но можно уловить, какое впечатление производить крикет на 'неподготовленного' зрителя. (прим. Переводчика)

[3] Яппи происходит от английского Yuppie – Yong urbanized professional people – и обозначает молодых людей, обладающих профессиональными знаниями и навыками, которые позволяют им строить успешную карьеру. Слово яппи появилось в Америке в 1980-х годов, как противопоставление слову хиппи.

Как правильно 'читать' японское искусство

Эта книга написана Стефаном Аддисом,который преподает историю искусств в университете Ричмонда и одновременно является общепризнанным мастером каллиграфии, и Одри Ёсико Сео – она тоже имеет докторскую степень, но не связывает себя узами ни с каким из учебных заведений, выбрав дорогу "независимого" ученого и искусствоведа. Вместе они создали изумительно легкую, блестящую и содержательную книгу о различных аспектах японской культуры.

Не секрет, что умение разбираться в искусстве достигается посредством аккумулирования всех совокупных возможностей соприкосновения с какой-либо формой искусства. Чем больше таких возможностей, тем, соответственно, глубже понимание и умение отличить зерна от плевел – количество постепенно переходит в качество. С европейским искусством мы знакомимся в раннем детстве. Репродукции в книгах, посещение музеев, телевизионные программы о искусстве или определенных художниках, школьные сочинения, через которые мы учимся смотреть на отдельное произведение искусства – все это в совокупности формирует наше умение видеть, чувствовать и понимать ценность определенных произведений.

Когда мы соприкасаемся с японской, либо любой другой непривычной для нас культурой, мы зачастую лишены шкалы, согласно которой мы могли бы измерить ее ценность и качественные характеристики. Очень часто, от людей, соприкасающихся с непривычной для них формой искусства, можно услышать, что им "это непонятно", или даже негативное – "это какой-то примитив, так и школьник может накалякать.» Все это происходит от того, что  мы не знаем какое место на системе координат занимает данный предмет искусства.

Книга Стефена и Одри как раз помогает сформировать шкалу, которая будет служить ориентиром при оценке японского искусства – они объясняют как смотреть, куда смотреть и на что обращать внимание, когда вы имеете дело с японской керамикой, скульптурой, светкой и дзеновской живописью, каллиграфией, ксилографией и японскими садами.

Например, предметы японской керамики не только ассиметричны, но и лишены правильной геометрической формы – круг никогда не будет ровным кругом, овал – овалом, даже квадраты и те лишены ровных линий. Дефект ли это, отсутствие технических возможностей или замысел автора? Если это замысел автора, то что автор пытается донести, через эту неровность форм?

Книга написана живым, образным языком и знакомит нас не только с основными направлениями и именами в японском искусстве, но и открывает для нас увлекательные истории о жизни художников, их характерах, мировоззрении, жизненных трагедиях или важных решениях. Возможно, мы могли бы проникнуться и понять их творчество и без этих библиографических справок, но именно такие истории придают цвет, вкус и форму, наполняя новой жизнью произведения искусств. Приведу вам несколько примеров, чтобы дать почувствовать, что вас ожидает от знакомства с этой книгой.

 Даже тем, кто не особо интересуется японским искусством, знакома картина Кацусика Хокусая "Гигантская волна", но мало кому известно, что серию ксилографий с изображением горы Фудзи, которые принесли ему знаменитость, Хокусай создал, когда ему было уже за семьдесят. До этого он был успешным иллюстратором и художником, но сюжет, который стал его открытием себя и своих возможностей пришел к нему только поле семидесяти. Хокусай писал:


 "С шести лет я был одержим рисованием всевозможных предметов, которые меня окружали. К пятидесяти годам я создал огромное количество работ, но это все ничто по сравнению с тем, что я сделал после семидесяти. Когда мне исполнилось 73, я наконец начал понимать истинную природу животных, птиц, деревьев, трав, рыб, насекомых. Когда мне исполнится восемьдесят, возможно, я смогу продвинуться еще дальше в своем понимании, а в девяносто – я постигну глубинную природу вещей. Когда мне исполниться сто, мои работы станут самим совершенством, а в сто десять – каждая черточка и каждая точка на моих работах заживет своей жизнью."


К сожалению, Хокусай умер в возрасте восьмидесяти девяти, и мы не станем свидетелями того, как бы изменились его работы после 90.

Портрет актера
Ичикава Омедзо

Любопытна так же и история другого мастера ксилографии - Тосюсай Сяраку. Он знаменит портретами актеров традиционного японского театра Кабуки, но артистическая карьера его молниеносна – он неожиданно появляется и создает все свои работы в течение 12 месяцев, начиная с середины 1794 года , а потом, в начале 1795 года, так же неожиданно исчезает. Существуют различные версии и догадки относительно того, кому принадлежат этот псевдоним, но однозначного ответа пока так и не существует.







Пожалуй, это одна из книг, которой бы хотелось обладать, чтобы иметь возможность время от времени брать ее в руки, перелистывать и перечитывать интересные моменты и пояснения к иллюстрациям. Очень рекомендую ее тем, кто только планирует посетить Японию. Прочтение этой книги перед или во время поездки во много раз усилит эмоциональное восприятие, которое вы получите в ходе поездки. Кроме того, она поможет вам сориентироваться и составить план мест, которые нельзя пропустить.

Книга написана на английском, и существует ли перевод на русский или нет – мне не известно. Те, кто живет в Сиднее, смогут найти эту книгу в городской библиотеке, как сделала это я.

Рецензия на книгу Масахико Фудзивары "Достоинство нации"

Книга математика Масахико Фудзивары "Достоинство нации" стала не просто бестселлером, а "миллионселлером" в 2006 году, что свидетельствует о ее невероятно высокой популярности. Независимо друг от друга несколько моих знакомцев говорили о том, какая это прекрасная книга и что всевсевсе должны ее прочитать. О книге говорили люди разных специальностей, разных возрастов, и как мне казалось, достаточно широких взглядов. В то же время многие аналитики рассматривали успех книги как еще одно подтверждение возрождения японского национализма, которым, пугают уже на протяжении последних двух десятилетий. Буквально с первых страниц Фудзивара утверждает, что японская культура во много раз превосходит европейскую, что представляет собой весьма тривиальный этноцентристский паттерн, прочно укоренившийся в японском обществе. Обыденность идеи и вызвала недоумение – неужели все эти миллионы людей в тысячный раз купились на многократно тиражируемую теорию об уникальности японского характера? Или же правда мы имеем дело с наглядной демонстрацией роста национального самосознания, укоренения правых взглядов в японском обществе?

Краткое содержание книги сводится к тому, что Япония утратила свое "достоинство" вынужденно поддавшись влиянию Америки, приняв ее меркантилизм, ориентированность на результат и рационализм. Рационализм, а имеено стремление объяснить все логически, преподносится как одна из наиболее тяжких зол, разрушающих "достоинство нации". Автор утверждает, что при помощи логики невозможно объяснить ВСЕ, и для подтверждения несостоятельности логики, приводит пословицу - Когда дует ветер, бондарь богатеет - которую, как правило, используют для того, чтобы указать на общую логическую несостоятельность высказывания или логическую ошибку. Выглядит это примерно так: " Когда ветер дует, поднимается пыль. Когда пыль стоит столбом, у людей начинают болеть глаза, и следовательно больше становится слепых. Многие слепые играют на сямисене, поэтому возрастет спрос на сямисены. А сямисэны делают из кошек, поэтому и спрос на кошек возрастет. В городе станет меньше кошек, и тогда мыши начнут грызть деревянные трубы в ванной. Поэтому бондарь и разбогатеет...Смотрите как все логично!" - восклицает автор, и тут же приводит математический анализ данной пословицы: "Вероятность того, что пыль поднимется, когда дует ветер - 90%, поэтому 0,9. Вероятность того, что после того как поднимется ветер, у людей будут чаще болеть глаза - 10%, и того 0.1. А тех, у кого испортиться зрение...." И так далее.

Сначала я думала, что автор шутит, или как сейчас принято говорить троллит,  но его попытка использовать математические методы для подтверждения того, что и так на поверхности - вероятность того, что бондарь обогатиться невероятно мала - заставила меня поверить, что никаких шуток здесь даже близко нет. Господин Фудзивара серьезен и по-своему последователен в неприятии логики. На примере пословицы, автор "наглядно" показывает, что при помощи "логики" невозможно объяснить ВСЕ, и тут с ним трудно не согласиться - при помощи логики, демонстрируемой в пословице, невозможно доказать ничего, однако, господин Фудзивара, для донесения своих изысканий использует именно подобную "логику". При помощи этого подвида "логики" автор пытается донести до своих читателей, демонстрируя завидную эрудицию и знание всех основных трудов, повлиявших на развитие мысли в 19 и 20 веках, что свобода, демократия, равенство - все это всего лишь, навязанные западом химеры, никогда не существовавшие в действительности. Доказательство выглядит примерно так: "даже малому ребенку понятно, что равенство это ложь. Возьмем к примеру меня, я всегда хорошо учился, но успехом у женщин не пользовался, да и сейчас не пользуюсь. Право же, у женщин наверняка что-то с глазами, раз они на меня внимания не обращают... В школе я хорошо играл в футбол, но Беккаму я, конечно, не чета. И в ссорах с женой я постоянно проигрываю. В том, какими способностями люди наделены нет ни капли равенства." (Фудзивара:89) Основываясь на этой предпосылке, автор делает вывод, что равенство это выдумка.

Отталкиваясь от объяснения о несостоятельности логики, автор утверждает, что именно то, что японцам не свойственно объяснять все логически (именно это автор наглядно демонстрирует всем своим трудом), и то, что им присуще опираться на "эмоции и форму", составляет "достоинство нации", которое Япония должна продемонстрировать миру. Под эмоциями и формой автор понимает "выдающуюся эстетическую чувствительность японцев", "невероятную восприимчивость по отношению к природе", ко всем ее четырем сезонам, которые японцы считают достоянием исключительно Японии, "ностальгии по родным местам", и непереводимому на другие языки моно но аваре, которое включает в себя умение видеть красоту неброских, покрытых налетом времени предметов. Думаю, что излишним будет упоминать, что автор преподносит это все, как качества, присущие исключительно японцам, лишая всех тех, в чьих жилах не течет японская кровь, способности постигнуть красоту сакуры или хайку, прочувствовать природу и оценить сезонные изменения, происходящие в ней так, как это могут сделать японцы. Фудзивара видит проблему в том, что достоинство нации было разрушено американцами во время оккупации, утрачено в погоне за экономической выгодой, кроме того, оно ежеминутно подвергается коррозии, вызванной процессами глобализации. Чтобы восстановить разрушенное достоинство нации автор предлагает обратиться к своим корням: бусидо -- кодексу война, японской литературе, искусству, природе, а так же к углубленному изучению математики.

Собственно, все это унылая и бесчисленное количество раз использованная идея о японском национальном характере. В целом книга представляет собой пример японского этноцентризма, обостренного глобализацией, и приправленное анти-американскими настроениями, что не делает ее каким-то откровением, а скорее ставит ее в ряд со всеми другими многочисленными, написанными в этом ключе публикациями. Но факт остается фактом: эта книга стала бестселлером и собрала симпатии людей разных возрастов, профессий и взглядов. Что сделало эту книгу столь близкой и понятной каждому японцу?

На мой взгляд, популярность этой книги заключается в том, что автор сумел дать ответ на вопрос, почему любить свою страну не зазорно, а даже наоборот, является положительным человеческим качеством, но при этом не перешел границу того, что в Японии считается непозволительным национализмом.

После поражения во второй мировой войне в Японии сформировалась весьма своеобразное отношение к тому, что в научных кругах принято называть национализмом - привязанности к своей стране, культурным ценностям, истории и определенной группе людей, проживающих на территории этой страны, которые воспринимаются как «свои», и стремлению возродить национальное самосознание. Как правило, в массовом сознании национализм разделят на два -- хороший и плохой. Хороший называют патриотизмом, и под ним, как понимают любовь к родной земле, готовность ее защищать, готовность работать на благо общества, даже если для этого нужно пожертвовать в какой-то мере своими интересами. В отличие от патриотизма слово национализм имеет весьма негативную окраску и подразумевает радикализм, этническую, культурную и религиозную нетерпимость и дискриминацию по отношению к тем, кто принадлежит к другим культурным, этническим и религиозным группам. В Японии отношение к национализму формировалось в несколько других условиях: любовь и преданность национальным идеям были задействованные во время мобилизации в Тихоокеанской войне и последующей Второй мировой войне, поэтому и к патриотизму и к национализму относятся одинаково настороженно. Вместо этой общепринятой шкалы классификации национализма сформировалась своя собственная шкала.

В послевоенной Японии национализм существовал в трех видах, два из которых были приемлемыми, а один - национализм правого толка, под которым подразумевался национализм ориентированный на государство, государственный строй, систему государственной безопасности, возрождение императорской власти - считался опасным, негативным явлением, которое, если дать ему ход может привести к возражению милитаризма, военщины, и как результат этого, привести к войне. Любая полемика о государственной безопасности, о введении в школах патриотического воспитания, о возможности пересмотра конституции, навязанной Америкой, об использовании государственной символики – гимна, флага - вызывали бурю негодования. Государство как система, государственный аппарат, правительство рассматривались как структуры заведомо заинтересованные в возрождении в Японии довоенной системы.

Негативному и опасному правому национализму противопоставляли левый национализм, который считался безопасным, а по сути был изображением в негативе правого национализма и отрицал все, что поддерживал правый, поддерживая все, что он отрицал. Поэтому левый национализм поддерживал конституцию, принятую в 1947 году, и в особенности статью 9 об отказе от права вести войну и любые другие военные действия, выступал против государственной символики и обучения, направленного на воспитание патриотических взглядов. Все это вылилось в форму японского пацифизма и считалось, что этот тип прогрессивного национализма отражает взгляды японского народа и существует вопреки консервативному правительству и государственной системы.

Кроме того в японском обществе как на повседневно-бытовом так и на академическом уровнях существовала невероятно популярная идея о японском характере и особенностях - нихондзинрон. Нихондзинрон также заняла нишу безопасного национализма по одной простой причине: послевоенный дискурс о японском характере не был связан с государственной системой, а больше аппелировали к этнической и культурной общности японского народа, подчеркивая его гомогенность, уникальность и самобытность. Было написано неисчислимое множество научно-популярных книг и научных публикаций, пытающихся раскрыть секрет "японского характера", "японского экономического чуда", "японского успеха", да и просто поговорить на любимую японскую тему - чем мы отличаемся от всех них и насколько мы неповторимо уникальны. То, что Фудзивара пишет об уникальной способности японцев чувствовать природу, сверх тонком восприятии прекрасного, непревзойденных моральных ценностях, превосходстве эмоциональной чувствительности над рационализмом - это все лишь повторение того, что было уже не единожды написано. Из вне эта теория очень часто обозначается как проявление японского бытового национализма, но в самой Японии она не воспринимается как негативное явление, а скорее как обыденная данность, как воздух, который никто не замечает, потому что это та среда, которая существующая уже на протяжении десятилетий в качестве культурного фона.

Новаторство Фудзивары заключается в том, что он возвращает государство в лоно "неопасного" национализма, а японское предстваление о национализме к общепринятым в мире шаблонам - национализм - плохо, патриотизм - хорошо. Фудзивара пишет, что патриотизм - любовь к культуре, природе, обычаям страны, в которой ты родился - все это абсолютно естественное и прекрасное чувство, которое должны разделять все без исключения. Каждый человек обязан любить свою семью, свою малую родину, свою страну, и только после этого он сумеет принять общечеловеческие ценности. Это достаточно распространенная в мире точка зрения, так что нам читающим это кажется, что господин Фудзивара вдруг неожиданно изобретает колесо, когда все уже давно ездят на автомобилях, но в Японии подобная полемика всегда порицалась и воспринималась как ультра-правый радикализм. Что вдруг изменилось так, что эта полемика стала массовым трендом, с радостью принимаемым широкой публикой? Неужели в Японии действительно стал настолько силен правый радикализм, и не грозит ли это возвращением Японии к своему опасному миллитаристскому прошлому?

Как раз наоборот. Фудзивара, обозначая привязанность к родной стране как безопасный национализм, открыто не разделяет взглядов правого крыла, и скорее аппелирует к традициям левого национализма.

Во-первых, Фудзивара, демонстрируя достаточно ярко анти-американские настроения, которые, как мы обозначили выше в разумных рамках вполне допустимы и даже приветствуются в японском обществе, но не разделяет, свойственные японским правым националистам воззрений относительно истории Тихоокеанских военных действий и Второй мировой войны. Фудзивара считает, что политика Японии в отношения Китая, ослабленного и разрываемого на части сверхдержавами, в 30-х была низостью, неприемлемой с точки зрения кодекса самурая. В то же время, войну с Россией 1905 года или Америкой в 1941, Фудзивара считает неизбежностью и войной равных, тем самым оправдывая лишь часть военной политики Японии того времени. Таким образом Фудзивара проводит жирную черту между собой и правыми националистическими движениями, для которых подобный взгляд на историю неприемлем. (Фудзивара:120)

Во-вторых, Фудзивара утверждает, что патриотизм не является причиной возникновения войн и проводит водораздел между патриотизмом и милитаризмом. Он утверждает, что именно отсутствие патриотизма, вопреки общепринятым представлениям, может привести к развязыванию войны, а люди, которые ценят свою семью, свою родину и разделяют патриотические ценности никогда не станут причинять боль и страдание другим. В довершении к этому, Фудзивара добавляет, что "именно японцы, которые умеют жить в гармонии с природой, что является источником их необыкновенной эстетической чувствительности, держат в руках ключ, который поможет реализовать мечту человечества - искоренение войн."(Фудзивара:157) Он называет это «святым долгом Японии». Возвращение темы патриотизма к теме миротворчества фактически возвращает национальную идею Фудзивары к истокам левого национализма, который строился вокруг идеи о специальной миссии Японии - государства избравшего пацифизм. Идеи пацифизма и особой роли японцев в распространение его очень близки и понятны многим японцам. А в довершении к этому, Фудзивара говорит не о пассивном пацифизме - невмешательстве, а об активном пацифизме, который соответсвует духу времени и сможет поднять престиж Японии, поможет ей утвердиться как независимому от Америки государству. Похоже, что идеи пацифизма, отредактированные согласно требованиям времени, все еще являются работающим компонентом японской самоидентификации.

В-третьих, национальное сознание, о котором говорит Фудзивара, не ставит в центр своей теории осознание интересов страны, а скорее уводит читателя к возрождению морально-нравственных ориентиров, которые и должны стать достоинством нации, которые Япония сможет предъявить миру. Эти достоинства нации зачастую идут в разрез с политическими и экономическими интересами, но это именно то, что с течением времени принесёт Японии славу, процветание, а также внесет вклад в ее систему безопасности. Таким образом Фудзивара четко проводит линию, между опасным национализмом и привычными всем идеями о культурной уникальности и рафинированность японцев – национализм, который он видит исключительно как «опасную иделогию, которая ставит во главу интересы только своей страны, игнорируя все другие страны», неизбежную и потому допустимую только для государственных деятелей и чиновников. (Фудзивара:113-114)

Можно ли назвать популярность этой книги всплеском национализма в Японии. На мой взгляд, нет. Напротив, популярность этой книги демонстрирует, что национальное самосознание не так далеко шагнуло от сложившихся ранее норм и шаблонов - большинство все еще верит в особую миротворческую миссию, возложенную на Японию, и в то, что культура и традиции Японии настолько уникальны, что она может внести свой особый вклад в развитие мира и гармонии. Наиболее сильное изменение произошло в том, что большинство японцев захотело быть «как все». Большинство привлекает общепринятый в мире взгляд на то, что национализм это плохо, но патриотизм это хорошо, и эту тенденцию в виду ее обыденности врядли можно назвать нездоровой.

Однако эта книга делает очевидным и то, что теория об уникальности японского характера, долгое время культивирующаяся в Японии и считающаяся безопасным проявлением национальной самоидентификации, не вписывается в общепринятые шаблон восприятия национального самосознания. Прежде всего бросается в глаза ее несоответствие мировым тенденциям – поиску общечеловеческих ценностей. На этом фоне, теория об уникальность японского характера смотрится весьма не безобидной, и вызывает, лучшем случае, недоумение. Распространенность и вездесущность этой теории привела к тому, что все издания о Японии различного толка и назначения пестрят предупреждениями о том, что в Японии процветает бытовой национализм и этноцентризм. Если уже последовательно менять шаблон восприятия национализма, то очередным шагом должна стать редакция и пересмотр нихондзинрон, и вполне уместно это будет сделать накануне летних Олимпийских игр 2020 года.

Глава 6

Глава 5

Глава 6

             

              Прежде чем шесть австралийских колоний объединились в федерацию, их разрозненность доходила до абсурда. Каждая из них выпускала свои марки, вела свой отсчёт времени, имела свою собственную систему налогообложения и взымала пошлины. Джофри Блайней в «Короткой истории Австралии» отмечает, что если владелец пивного бара в Водогонге в Виктории захотел бы продавать пиво из Обери, города, расположенного на противоположной стороне реки Мюррей и относящегося территориально к Новому Южному Уэльсу, то ему пришлось бы платить такую же по размеру пошлину, как если бы он продавал пиво из Европы. Это было реальным сумасшествием. Поэтому в 1891 году представители шести колоний встретились в Сиднее, чтобы обсудить создание нормального государства, которое позднее вошло в историю под именем Австралия. Десять лет ушло на утряску рабочих моментов, и первого января 1901 года было провозглашено рождение новой страны.

              Так как Сидней и Мельбурн не уступали друг другу в числе преимуществ, то столицу, в качестве компромисса, решено было отстроить заново где-нибудь в лесах. При этом условились, что Мельбурн будет временной столицей.

              Перебранка относительно места для строительства столицы длилась годы, пока выбор не пал на глухую сельскую местность, расположенную у подножия холмов Тидбинбила на юге Нового Южного Уэльса. Столицу назвали Канберра (хотя название позднее пытались англизировать, заменив его на Канбери). Холодная зима, изнуряющее, жаркое лето, удалённость от всех больших городов – весьма малообещающие местоположение для создания столицы. Новый Южный Уэльс выделил около полутора тысяч квадратных километров бесполезной территории для создания столицы, которая должна была стать федеральной зоной по модели американского округа Колумбия.

              Так молодое государство обзавелось столицей. Выбор названия стал следующим препятствием -- решение этого вопроса вызвало яростные споры и заняло ещё какое-то время. Кинг О. Маллей, выходец из Америки и политик, оказавший сильное влияние на создание федерации, предлагал назвать столицу Шекспир. Среди всплывших наименований были: Миёла, Пшеницашерстьзолото, Эмю, Эвкалипт, Сидмеладелаидпербрисо (первые слоги названий столиц колоний), Опоссум, Гладстон, Кукабара, Кромвель и звеняще бессмысленное Виктория Дефендера Дефендер. В итоге, Канберра выиграла по умолчанию. На официальной церемонии, устроенной чтобы увековечить принятый выбор, жена генерал-губернатора, стоя перед благородным собранием, брюзгливым голосом объявила, что победило название, которое уже было в ходу. К сожалению, никто не догадался проинструктировать её, и она сделала ошибку в произношение названия, поставив ударение на второй слог ( КанБЕрра) вместо того, чтобы слегка усилить произношение первого слога (КАНберра). Ну, да это не важно. У юного государства теперь была территория, отведенная под столицу, имя для неё, и на всё на это ушло всего одиннадцать лет со дня образования государства. С такой стремительной скоростью можно было надеяться на то, что всего через каких-то пятьдесят или около того лет они отстроят столицу. На самом деле, на это ушло гораздо больше времени.

              Несмотря на то, что Канберра в настоящий момент является шестым по величине городом в Австралии и самым тщательно спланированным урбанистическим пространством, она всё ещё остаётся австралийской глубинкой. В отличии от всех других столиц до неё сложно добраться. Канберра расположена в шестидесяти километрах от магистрали Хъюм, соединяющей Мельбурн и Сидней, не проходит через неё и железнодорожная магистраль. Главная автотрасса, проходящая через Канберру, уходит на юг и ведёт в никуда, к западу от города нет ничего кроме небольшого городка Тъюмут, из которого до столицы можно добраться только на грузовике.

              В 1996 году, после своего избрания на пост премьер министра, Джон Хорвард вызвал массу кривотолков, отказавшись жить в Канберре. Он заявил, что будет жить в Сиднее и ездить в Канберу для выполнения своих обязанностей по мере необходимости. Как вы можете себе представить, это вызвало негодование среди жителей Канберры, вполне возможно, что их негодование было вызвано тем, что они сами о таком даже не помышляли. Но что самое интересное в этой истории, так это то, что Джон Хорвард это один из скучнейших людей в Австралии. Представьте себе директора семейного похоронного агентства, который мечтал стать директором похоронного агентства с 11 лет, чьим самым наивысшим достижением стало избрание на пост директора ассоциации похоронных агентств регионального центра Квинбин, и вы поймёте, что из себя представляет Джон Хорвард. Когда некто, столь бесцветный как Джон Хорвард, воротит нос и отказывается жить в каком-то городе, то сразу становится ясно – этот город достоин того, чтобы на него взглянуть. Я с нетерпением ждал момента прибытия в Канберру.

Автотрасса, разделённая на две полосы, ведёт в столицу, пролегая посреди лесных массивов, в конце концов она достигает немного более урбанизированных территорий, где она тянется через бульвар, и наконец вы в зоне неограниченных пространств, застроенных монументальными домами, и, хотя это невероятно трудно понять в городе со столь широкими и размытыми границами как Канберра, вы догадываетесь, что вы уже либо в самом городе, либо находитесь совсем близко к нему. Это очень странный город, скорее это вовсе даже и не город, а невероятно большой парк с городом, запрятанным в нём. Кругом сплошные лужайки, деревья, зелёные изгороди и огромное искусственное озеро – всё это замечательно, но слегка неожиданно.

Я забронировал комнату в гостинице Рекс, потому что это первая гостиница, которая попалось мне на глаза, и ещё потому, что я никогда не останавливался в гостинице, названной в честь домашнего питомца. Гостиница Рекс полностью соответствовала тому, что вы ожидаете найти в блочной гостинице, названной в честь питомца. Но я не придал этому значение. Мне хотелось только одного - прогуляться по зелёным просторам и размять ноги. Я зарегистрировался в гостинице, закинул в комнату сумки и вышел на свежий воздух. Из окна машины я приметил туристический центр, который, по моим подсчётам, находился в минутах ходьбы, поэтому первым делом я отправился туда. На самом деле путь оказался совсем не близким, совсем-совсем не близким, до всего, что есть в Канберре, нужно долго добраться.

В туристический центр я попал перед самым его закрытием, но за исключением памфлетов и брошюр с информацией о гостиницах и достопримечательностях, там ничего особо и не было. В одном из залов демонстрировали отчаянно оптимистичный ролик под названием «Канберра – место, где есть всё» – ролик, повествующий о том, что здесь вы можете покататься на водных лыжах, приобрести вечерний наряд и поесть пиццу – и всё это за один день. Ну вы , я полагаю, примероно представляете, что я имею в виду. Однако так как помещение было приятно охлаждено и потому, что я устал от ходьбы, я с радостью просмотрел фильм. Необходимо отметить, что после его просмотра, я не стал ни кататься на водных лыжах, ни покупать вечерний наряд, ни есть пиццу, в основном потому, что ничего из перечисленного поблизости не было. Я дам вам один совет на случай, если вы решите поехать в Канберру: никогда не выходите из гостиницы без хорошей карты, компаса, запаса продовольствия на несколько дней, сотового телефона с зарегистрированным телефоном службы спасения. Два часа кряду я ходил по бесконечным, радующим глаз зелёным кварталам, при этом совсем не будучи уверен, что я не хожу по кругу. Время от времени я натыкался на развилку дорог – дороги разбегались в разных направлениях, но каждая из них вела к абсолютно идентично обустроенному району-двойнику; я старался выбирать ту дорогу, которая в наибольшей степени выглядела так, как будто она ведёт к цивилизации, чтобы через несколько минут опять наткнуться на очередную развилку, идентичную предыдущей. Я не встретил ни одной живой души: ни пешеходов, ни кого-нибудь, кто бы работал в саду перед домом. Время от времени проезжали машины, притормаживая на перекрестках, и водители смотрели по сторонам, как мне казалось, с отчаянным выражением: «Какого черта? Где, в конце концов, мой дом?»

Я мечтал, что смогу найти привлекательный пивной бар наподобие тех, в которых мне нравилось бывать в Сиднее – бары, настолько заполненные офисными работниками, зашедшими туда по окончанию долгого рабочего дня, что часть этих счастливчиков выплескивалась на тротуары. Вслед за этим следовал ужин в кафешке неподалёку, где сервируют очаровательно обильные порции. Но подобные увеселительные заведения, как и любые другие заведения, явно отсутствовали на сонных улицах Канберры. Наконец, когда я завернул за угол, передо мной неожиданно предстал центр города. Здесь хотя бы были рестораны, магазины и другие прелести городской жизни, но всё это, к сожалению, было закрыто. Центр Канберры представлял собой скопище площадей, окруженных магазинами, где не было никаких признаков жизни за исключением ударов и хлопков, в которых я опознал звуки скейтборда. Так как выбора у меня не было, то я пошёл на эти звуки и вышел на площадь, где пять или шесть подростков, все в кепках, надетых задом-наперёд и широких шортах, оттачивали нелепые трюки, скатываясь по металлическим перилам. Я сел на скамейку и с нездоровым интересом наблюдал, как ради скольжения на расстояние от нуля до нескольких сантиметров они, перехватываемые силами гравитации, балансируют в сторону неподатливой поверхности площади и рискуют заработать открытый перелом и травму промежности. Всё это казалось абсолютно идиотским занятием.

Если есть что-то глупее, чем просить подростков в кепках, надетых задом-наперед, порекомендовать ресторан, то мне это просто не пришло в тот момент в голову, поэтому я обратился к ним с вопросом о ресторане:

- Вы американец? – спросил один из подростков с удивлением в голосе, которого я не ожидал услышать в столице.

Я согласился с этим утверждением.

- За углом есть Макдональдс.

Я мягко пояснил, что гражданство совсем не предполагает, что я ем только еду моей страны.

- Я бы не прочь найти тайский ресторан, - прибавил я.

Они смотрели на меня с выражением полного замешательства, такое неприкрытое зависание можно изобразить у себя на лице, только если вам четырнадцать лет.

- Ну или индийский ресторан, - добавил я с надеждой в голосе, но в ответ опять получил непроницаемые лица с выражением «никого нет дома».

- Индонезийский? Вьетнамский? Лебанийский? Греческий? Мексиканский? Малазийский?

По мере того как лист разрастался, они лишь стесненно пожимали плечами, как если бы боялись, что я каждого из них лично буду считать ответственным за неполноценность местной кулинарной подборки.

Итальянский? – спросил я.

- На улице Лонсдэйл есть Пицца Хат, - пропищал один из них с торжествующим видом, - а по вторникам у них день «всё, что вы можете съесть».

- Спасибо, - сказал я, осознавая, что этот диалог меня никуда не приведёт, и собрался уже было уходить, но затем повернулся обратно, ткнул в мальчишку, который сообщил про Пиццу Хат, пальцем и сказал, - сегодня пятница.

- Дааа, - размеренно кивнув, согласился мальчик, - по пятницам у них нет шведского стола.

В итоге я нашёл гостиницу Рекс, но переступив её порог, я осознал, что совсем не хочу ужинать здесь. Ужинать в гостинице, где вы остановились, это банально, к тому же это свидетельство одиночества, откровенное признание того, что у вас отсутствует какая-либо личная жизнь. По стечению обстоятельств никакой личной жизни у меня не было, но проблема была даже не в этом. Знаете ли вы, что является самым удручающим в одиноком ужине в своей гостинице? Это момент, когда подходит официант и убирает все приборы и фужеры, оставляя лишь один набор, как бы давая этим понять: «В том, что никто не присоединится к вам за ужином, нет никаких сомнений, поэтому мы уберём всё лишнее и посадим вас лицом к той колонне, а позднее мы принесём вам огромную корзину с одной булочкой. Наслаждайтесь.»

Поэтому я зашёл в гостиницу всего на мгновение и тут же вышел обратно. Дорога, вдоль которой я шёл, была отстроена с размахом, хотя машин практически не было, и по обе стороны плотными рядами темнели в основном только офисные здания. Через несколько сот метров я наткнулся на гостиницу, которая нельзя сказать, чтобы сильно отличалась от Рекса. При гостинице был итальянский ресторан с отдельным входом, и, похоже, это было лучшее из того, что мне бы удалось отыскать в Канберре. Я вошёл и оторопел, заметив, что ресторан заполнен местными разодетыми так, как если бы проходило какое-то торжество. Их манера общения с официантами, то как они гармонировали с окружающей обстановкой в целом –　всё это говорило о том, что их отношения с этим рестораном переросли в долгосрочные. Если местные жители приходят в бетонные рестораны, то это говорит о том, что общество в целом испытывает какую-то неудовлетворенность.

Официант убрал все лишние приборы, но принес мне шесть булочек, и этого хватило бы, чтобы поделиться с друзьями, если бы мне удалось ими обзавестись. В ресторане царила веселая атмосфера: все воодушевленно выпивали и закусывали – австралийцы, благослови их за это бог, любят пропустить стаканчик-другой – и еда была великолепна, но всё равно ощущение пригостиничного ресторана было неизгладимо. Как я открыл для себя позднее, это очень типично для Канберры: здесь много ресторанов и баров в огромных, лишенных индивидуальности гостиницах, безликих коробках, так что под конец начинает казаться, что вы всё время проводите в длинных переходах невероятно просторного международного аэропорта.

После того как я набил живот, отправив туда спагетти, три бутылки итальянского пива и шесть булочек (я так и не смог завести друзей), я решил прогуляться и ознакомиться с местностью, выбрав в этот раз направление, противоположное моей предыдущей прогулке, надеясь, что где-то в Канберре должен быть приличный пивбар или уютный маленький ресторанчик, куда бы я мог ходить ужинать в последующие дни, но так ничего и не обнаружил, и через какое-то время опять оказался на пороге Рекса. Я посмотрел на часы. Было всего только пол десятого. Я направился в бар, где у стойки заказал себе пиво и, получив его, устроился в глубоком кресле. За исключением столика, за которым трое мужчин и одна женщина шумно веселились, и одинокого джентльмена, нависшего над бокалом у барной стойки, зал был пуст.

Я выпил пива, вытащил записную книжку, ручку и положил их перед собой на случай, если какая-нибудь неожиданно удачная мысль забредёт ко мне в голову, затем добавил к этому набору книгу, которую купил в букинисте в Сиднее. Книга называлась «Внутри Австралии» и была опубликована в 1972 году американским журналистом Джоном Гантером, имя которое одно время было на вершине туристической журналистики, но боюсь, что сейчас его уже никто даже не вспомнит. Эта книга была его последней книгой, вернее она должна была стать его последней книгой, но этот бедняга умер, не завершив её подготовку к публикации.

Я открыл главу о Канберре, любопытствуя, какой её увидел Джон много лет тому назад. Джон пишет, что Канберра была небольшим городком с населением 130 тысяч человек, заставляющим вас почувствовать себя в «сельской местности», он описывает ее как уютное местечко, где всего несколько светофоров, практически нет ночной жизни, несколько пригостиничных баров, и пять-шесть неплохих ресторанов. Одним словом, если сравнивать с 1972 годом, то ситуация, похоже, изменилась в худшую сторону. Я испытал гордость, прочитав, что гостиница Рекс была обозначена, как «гостиница для стильных посетителей» - очень приятно, когда твой вкус официально признан, даже если это информация тридцатилетней давности. Бар гостиницы был обозначен как лучший в городе. Я оторвался от книги, обвёл глазами зал и подумал, что он всё ещё самый лучший в городе.

Затем я перешёл к главе об Австралийской политике – из-за неё я, собственно, и купил эту книгу. За исключением правил австралийского футбола и привлекательности блюда под названием пирог в супе (представьте себе нечто неаппетитно коричневое плавающие в неаппетитно зелёном, это и есть пирог в супе), в австралийских реалиях нет ничего более запутанного и более непостижимого для приезжих, чем австралийская политика. Несколько раз я пытался пробраться сквозь её дебри, читая австралийских авторов, и все они начинались с повествования о том, что предмет наблюдения необычайно интересен – амбициозное заявление, которое совсем не помогало постижению сути – поэтому я надеялся, что отстранённый взгляд американца поможет мне лучше понять предмет. Джон лаконично описал ситуацию, но я должен признать, что описать кратко и ясно данный предмет было выше его возможностей. Вот, например, отрывок, в котором он описывает австралийское преференциальное голосование:

Если после того, как голоса «второго выбора» прибавят к голосам «первого выбора», все ещё не возникнет кандидата, набравшего большинство голосов, то процедуру повторяют еще раз, в этом случае голоса, отданные за проигрывшего кандидата, добавляют лидирующему, ведя учёт голосов «второго выбора». Если «второй выбор» был отдан кандидату, который уже вышел из предвыборной гонки, то тогда учитывается «третий выбор», ну и так и далее.

              В этом объяснении мне больше всего понравилось «ну и так далее». Кажется, что завершая фразу этим ловким оборотом, автор говорит: «Я сам всё это прекрасно пониманию, но не хочу утомлять вас лишними деталями,» - но на самом деле он говорит, - «я не имею ни малейшего представления о том, что всё это значит, и, честно говоря, мне всё это до лампочки, потому что, когда я пишу этот текст, я сижу в баре в провинциальном бункере, именуем гостиницей Рекс, сегодня пятница и я частично пьян, частично изнываю от скуки, и сейчас я закажу себе еще один стаканчик пива.» Самое печальное это то, что я с точностью до мелочей могу представить его состояние.

              Я посмотрел на часы и к своему ужасу обнаружил, что было всего лишь десять минут одиннадцатого, поэтому я заказал еще одно пиво, затем достал записную книжку и ручку и после минутного раздумья написал: «Канберра – неимоверно скучна. Пиво хорошо охлаждено.» Затем я еще немного подумал и написал: «Не забыть купить носки.» После чего отложил блокнот, но не убрал его, и без особого успеха попытался уловить, о чем оживленно беседовали в зале другие поситители. Потом я решил придумать новый лозунг для Канберры. Сначала я написал: «Город, где ничего нет. Канберра», но затем сменил его на «Канберра. Лучше уж смерть». Потом я еще немного подумал и написал: «Куда угодно, только не в Канберру» - это был, пожалуй, мой самым любимый лозунг.  Затем я заказал ещё пиво и стал рисовать комиксы. Комикс был о двух лососях, плывущих против течения на нерест. На полпути, взобравшись на водопад, они отдыхают в спокойной тихой воде и тут один из говорит: « может останемся здесь навсегда и будем просто дрочить?» Идея комикса мне невероятно нравилась, и я положил изрисованный листок в карман – до тех времен, пока я не научусь рисовать узнаваемые объекты. Затем я опять стал прислушиваться к разговорам, кивая и услужливо улыбаясь на каждую шутку в надежде, что кто-нибудь меня заметит и пригласит присоединиться к разговору, но никто не приглашал. Тогда я заказал ещё пива.

              Похоже последнее пиво было ошибкой, потому что после него я практически ничего не помню, разве что всплески необычайного человеколюбия в отношении всех, кто бы не пересекал зал, включая филиппинку, которая подошла ко мне с пылесосом и попросила поднять ноги, чтобы почистить пол под моим стулом. Моя записная книжка сохранила еще два комментария, и оба написаны нетвердой рукой. Один гласил: «Горькая Виктория – отчего она горькая??? Совсем не горькая, а очень даже вкусная!!!»[1] Другой – «Говорю тебе, Гарри, он пердел искрами.» Насколько я понимаю, это был цветастый австралийский эпитет, который долетел до меня с соседнего столика, нежели фактическое проявление электрического метеоризма.

              Но я могу и ошибаться. Со мной случалось и не такое.

На следующее утро я обнаружил, что Канберру накрыло беспрестанным проливным дождём. Я намеривался пересечь мост через озеро Бёртлей Гриффин и прогуляться по музеям и правительственным зданиям, расположенным по другую сторону моста. Утро было испорчено, нужно было быть полным идиотом, чтобы отправиться на прогулку в такой день, и мысль, которая пришла мне в голову, как только я вышел из гостиницы, погрузила меня в полное уныние: мне предстояла еще более длинная прогулка чем вчерашняя. Канберра -- город неограниченных пространств. На бумаге всё это выглядит очень привлекательно: извилистые озёра, зелёные бульвары и четыре тысячи гектаров парковых зон (информация для сравнения: Центральный парк в Нью Йорке занимает 330 акров), в реальности это просто-напросто огромные зеленые пространства, через громадные промежутки прерываемые зданиями и монументами.

              История о том, каким образом Канберра стала такой, какая она есть на сегодняшний день, весьма любопытна. В 1911 году было выбрано место для столицы, затем был устроен конкурс на выбор проекта, который выиграл ученик Франка Ллойда Райта - Уолтер Бёрлей Гриффин, проживающий по адресу Оак парк, Иллинойс. Проект Гриффина, без всяких сомнений, был лучшим, но это, на самом деле, совсем не много означит. Другой конкурсант, француз Альфред Агаше, провалился из-за невнимательного чтения комментариев, или из-за того, что совсем их не читал. Он разместил здание парламента и другие важные сооружения на затопляемых территориях, ставя тем самым законодателей в ситуацию, когда какую-то часть года им придется обсуждать законы сидя в воде. Так же по причинам, о которых нам остаётся только догадываться, он разместил систему городской канализации в самом центре города, сделав её центральным объектом. Не смотря на эти неловкие оплошности, его проект занял третье место. Второй приз был отдан Элиэлю Саариену, отцу Ээро, который позднее убедил жюри, рассматривающее проекты для Опера Хауса, отдать победу Йорну Уотзону. Проект Саариена старшего был всем хорош, за исключением его брутальной помпезности по типу «третьего Рейха», и это отпугнуло австралийцев.

              В отличие от этих двух проектов предложение Гриффина было невероятно симпатичным. Он спроектировал город-парк на семьдесят пять тысяч человек: через весь город тянулись бульвары, а в центре было искусственное озеро. Город-парк был привлекательным, самодостаточным, чарующим, но без имперской помпезности – всё это – респектабельность без налёта напыщенности – идеально соответствовало австралийскому характеру. Более того, Гриффин прекрасно понимал важность подачи материала. Его проект не ограничивался набросками, выглядявшими так, как будто их кто-то нацарапал на салфетке из ресторана, а представлял собой натянутое на стенд панорамное полотно, на котором был искуссно отображён план города. В этом ему оказала неизмеримую, или вернее, безусловную помощь его невеста - Марион Махону Гриффин, которая несомненно была одним из выдающихся архитекторов эпохи.

              Наброски, выполненные Марион, передают изящный силуэт города – сферическая крыша здесь, многоступенчатое здание там – но детальной прорисовки на удивление мало. В основном только дразнящие намеки, бесплотные и уклончиво удаленные. Это изображение можно разглядываться часами с огромным удовольствием, но повернувшись к нему на мгновение спиной, вы не сможете вспомнить ни одного фрагмента, за исключением общего умиротворяющего впечатления от всей композиции. Хотя Гриффин и его жена никогда не были в Австралии (свой проект они разработали на основе топографических карт), в изображении города присутствует какое-то сверхестественно-духовное родство с ландшафтом, понимание его простоты и незатейливой прелести в сочетании с бескрайним небосводом – всё это выглядит так, как будто они хорошо знали местность. Не будем недооценивать Уолтера, он был весьма одаренный, а временами и доходящий до невиданных прозрений, архитектор, но его жена Марион была гением подачи материала.

              Гриффин имел пристрастия представителя богемы: ему нравились огромные шляпы с мягкими полями и бархатные шарфы; жена же его имела прискорбное пристрастие к танцам в просвечивающих нарядах на лесных прогалинах, наподобие Айсидоры Дункан – и всё это сыграло против них в бесцеремонном мире австралийской политики начала века. В общем, в 1913 году, когда они приехали в Австралию, они не нашли ни финансирования, ни моральной поддержки, и с началом перовой мировой войны, которая разразилась годом позже, ситуация лишь усугубилась. В один прекрасный день, работая на объекте, Гриффин почувствовал, что не контролирует ситуацию. У него не было опыта работы на крупных объектах, и в его характере не было склонности к таким работам. К 1920 году работа всё еще не вышла за пределы строительства основной дороги. К концу года, по более или менее обоюдному согласию, Гриффин вышел из проекта.

              Гриффин прожил в Австралии еще 15 лет и стал самым знаменитым архитектором этой страны, но почти все здания, которые он проектировал, либо никогда не были построены, либо были построены, но снесены позднее. Находясь в плачевном финансовом состоянии, в 1935 году он вынужден был переехать в Индию. Там, в 1937 году, он упал с лесов, заработал перитонит и умер в возрасте 60 лет. Похоронен он был в безымянной могиле. Всё, что на сегодняшний день осталось от его долгой и деятельной жизни, это часть Мельбурнского университета, пара муниципальных крематориев и Канберра, которая, на самом деле, совсем уже не является его детищем.

              От его плана осталась только базисная наземная часть: бульвары и озеро, делящее город на две половины. Компоненты, наполняющие эту разбивку, были созданы совсем другими руками. Абсолютно новый город был отстроен, на созданной Гриффином плане, и этот город не имел ни малейшей связи с его проектом. На самом деле, город теперь представлял собой комбинацию из правительственных зданий, разбросанных посреди искусственно созданной дикой природы. Даже озеро, которое серпантином делит город на коммерческую и административную часть, выглядит на удивление уныло-искусственным. На покатом, убранном в дерево мысе северной части озера находится скромных размеров здание, именуемое Национальный выставочный зал, я зашёл туда более из желание обсохнуть, нежели чем в надежде, что мои знания значительно пополнятся от его посещения.

               В помещении было довольно многолюдно. У центрального входа сидели две доброжелательные женщины и раздавали всем большие жёлтые информационные пакеты, все входящие принимали их с выражением восторга и благодарности.

- Не желаете информационный пакет? – обратилась одна из них ко мне.

- О, да, спасибо! - сказал я с большим энтузиазмом, чем мне хотелось бы признать.

              Пакет был достаточно тяжелым и оказался всего лишь коллекцией брошюр, которые я видел в туристическом центре несколькими днями раньше. Пакет, на самом деле, был настолько тяжелым, что его ручки постепенно растягивались, и в какой-то момент он начал касаться пола. Я таскал его за собой какое-то время, но потом решил пристроить его где-нибудь за горшком с цветами. И тут выяснилось, что за горшками с цветами уже не осталось места для ещё одного информационного пакета. Там их было уже штук девяносто. Я оглянулся по сторонам и обнаружил, что нет ни одного человека с желтым пакетом в руках. Я нагнулся и аккуратно прислонил свой пакет к стенке недалеко от цветка, и когда уже выпрямлялся заметил мужчину, направляющегося ко мне.

- Так вот куда деваются желтые пакеты, - сказал он с серьезным видом.

- Да, они все здесь, - ответил я с не менее серьёзно.

              На миг преобразившись в менеджера по внутренним операциям, я пронаблюдал как он аккуратно прислоняет пакет к стене. Затем мы еще какое-то время постояли молча, осматривая место происшествия,преисполненные чувством удовлетворения от возможности приобщиться к важной миссии по транспортировке сотни желтых пакетов из фойе к месту их накопления за цветочными горшками. Пока мы стояли, подошли еще двое. «Ставьте их вон туда,»- сказали мы новоприбывшим в унисон, и указали на место у стены. После этого мы удовлетворенно кивнули друг другу, после чег каждый отправился по своим делам.

              Национальный выставочный зал был великолепен. В Австралии все музеи, как правило, превосходны. Музей был небольшим, но давал чёткую картину истории развития Канберры. Больше всего меня поразило то, насколько недавно произошли всё изменения. Несколько стен были покрыты фотографиями Канберры в прошлом, и многие из них, при сравнении с современным городом, были завораживающими. Например, озеро Бёрли Гриффин[2] не было наполнено водой аж до 1964 года. До этого оно было лишь грязной, илистой лужей, разделяющей две части города. На другой стене висели две фотографии снятые с верху, на них была изображена Канберра, на одной – 1959 года ( тогда ее население составляло 39000 человек), а на другой – современная Канберра ( с населением 330000 человек). За исключением того, что в административной зоне добавилось несколько высотных зданий, и озеро было наполнено водой, город на удивление мало изменился.

              После краткого ознакомления с городом, я вышел из музея ещё более воодушевленным, прошёл вдоль оправленного в дерево берега озера, повернул к мосту, переходящему в бульвар Содружества наций, и направился в сторону удалённого (и расстояние было приличным) административного центра города, чтобы посмотреть на всё своими глазами. Дождь прекратился, но озеро Бёрли Гриффин оснащено инженерным чудом, именуемым Мемориал капитана Кука, который представляет из себя струю воды, шлейфом вздымающуюся в небо на несколько метров, затем весь этот мелкий бисер брызг подхватывает ветер и несёт к мосту, ну и всему, что находится на нём. Тяжко вздыхая, я прошёл сквозь эти брызги и оказался на противоположной стороне, где экстравагантно огромные лужайки, прерывались удалёнными друг от друга административными зданиями и музеями, каждое из которых расположено настолько далеко от других зданий, что казалось, что смотришь на предметы в телескоп с обратного конца.

              Даже Национальная комиссия по градостроительству столицы признаёт, что «многие считают, что административная зона создаёт впечатление незавершённости и опустошённости, а огромные расстояния между правительственными зданиями препятствуют пешим прогулкам и передвижению от одного здания к другому». К этому я добавлю лишь то, что гулять в административной зоне это всё равно, что гулять по территории огромной всемирной выставке, которая так и не состоялась.

              Первым делом я направился в Государственную библиотеку, чтобы увидеть знаменитый «Дневник с Индевора» – записки капитана Кука во время путешествия в Австралию. Капитан Кук, без всяких сомнений, свой дневник привез обратно в Англию, но после его смерти он был утерян и пропадал непонятно где в течение 150 лет, пока неожиданно не всплылв Лондоне на аукционе Сотби в 1923 году. Австралийское правительство поспешно выкупило его за 5000 фунтов стерлингов (что вдвое превышает сумму, которая была приготовлена для того, чтобы заплатить за проект столицы, в которой этот дневник сейчас находиться), и теперь его с благоговением хранят, наподобие того, как мы в Америке храним Конституцию и Нэнси Рейган. К сожалению, в информационном столе мне сказали, что дневник не в открытом доступе, и что демонстрируют его раз в неделю по предварительной записи. Я грустно смотрел на клерка.

- Но я проехал 13000 километров, - промямлил я.

- Мне очень жаль, - ответил он, как мне показалось, с искренним сочувствием.

- Я провел ночь в гостинице Рекс, - сказал я, серьёзно полагая, что это может помочь исправить ситуацию, но это не помогло. Однако он показал мне брошюру, в которой были фотографии страниц дневника, и порекомендовал осмотреть выставочную экспозицию библиотеки. Выставка оказалась восхитительной. В первом зале были послания австралийцев (если говорить точнее, то послание австралийцев другим австралийцам), а в другом зале была выставка оригиналов набросков сиднейского Опера Хауса. Там были работы не только победившего в конкурсе Утзона, но и тех, кто занял второе и третье место – обе работы были ликующе непритязательными. Второе место ушло толстому пестрому цилиндру из нержавеющего метала. Проект, получивший третье место, выглядел как огромный торговый центр. В стеклянном шкафу экспонировалась деревянная модель Опера Хауса, сделанная Утзоном, чтобы продемонстрировать, что крыша Опера Хауса это просто-напросто сферы, и они не будут создавать эффект наслоения с парусами яхт в заливе ( этот момент очень акцентируют во всех книгах как внутри Австралии, так и вне её).

              Затем я пересёк несколько километров дикой природы, чтобы добраться до следующей Национальной галереи, напоминавшей огромную крепость. Галерея была просторной, разнообразной и, в целом, достатойной внимания. Особенно мне понравились изображающие природу Австралии работы Артура Стритона, о котором мне не доводилось слышать ранее, и огромная коллекция работ аборигенов, представляющих собой комбинации цветных точек и линий, выполненных в основном на коре деревьев или других природных материалах. Этот факт редко упоминается, но австралийские аборигены являются носителями самой древнейшей по продолжительности культуры на земле, их искусство глубоко уходит корнями в их культуру. Представьте, что какой-нибудь француз мог бы вас отвести в пещеры Ласко и в деталях объяснить значение рисунков - почему один из бизонов отстал от стаи, что обозначают эти три волнистые линии – объяснить так, как будто это случилось только вчера. Аборигены рассказывают о своих рисунках именно так. Это достижение человеческой цивилизации не имеет себе равных, но оно весьма недооценено, и я считаю своим долгом упомянуть об этом здесь. Вы со мной согласны?

              Я собирался заглянуть и в парламент, но когда я вышел из библиотеки, то обнаружил, что день подошёл к концу, и мне придется отложить посещение парламента. Я оглянулся на дорогу, ведущую вниз к мосту и озеру. Облака поредели, и на далёких холмах лежали серебристые пятна света. Когда тучи отступили со своих низких позиций и перебрались в высь, открылся по-настоящему великолепный вид. Канберра это город мемориалов, большинство из них достаточно массивны, и практически все окружены своей собственной зелёной зоной, но с того места, где я находился, я мог оглядеть их все, всего лишь слегка поворачивая голову. Канберра не создала у меня впечатление города, совсем не создала, а скорее напомнила, скажем, огромное зарезервированное поле битвы. Это ощущение возникало из-за массивности пространства, обрамленного благородной зеленью, что мы, как правило, ожидаем увидеть где-нибудь на Ватерлоо или в Геттисбурге.

              Невозможно было вообразить, что на этой территории проживают 330000 человек - эта мысль меня невообразимо удивила и заставила кардинально изменить отношение к Канберре. Я ставил ей в укор то, что на самом деле было её уникальным достоинством. Без видимого напряжения Канберра пережила рост населения, которое с 1950 возросло в десять раз, при этом всё так же оставаясь городом-парком.

              Представьте, что какой-нибудь городок в Америке, скажем Аспен или Коларадо, вынужден принять дополнительно 320000 человек в течение сорока лет. Представьте себе инфраструктуру: восьмиполосные дороги, отвоёвывающие пространства у природы (прощайте, леса), со множеством рекламных билбордов и кричащими яркими надписями, торговые центры с парковками, супермаркеты, запутанные узлы гостинец, заправок и точек общепита – всё это построено, чтобы отвечать нуждам вновь прибывших 320000 человек. Представьте себе километры хаотичного беспорядочно расположенного уродства, которое вы будете встречать на своём пути каждый раз, когда вы выбираетесь из дома, чтобы купить холодильник, пару обуви или подзаправиться на автостоянке. В Канберре вы не найдёте ничего из вышеперечисленного. И это, на самом деле, огромное достижение. Я полностью изменил свое мнение о Канберре.

              Тем ни менее, я считаю, что один или два паба Канберре совсем бы не помешали.

II

              А теперь о том, почему вы никогда не сумеете понять австралийскую политику. В 1972 году, на смену стоявшей у руля 23 года Либеральной партии (читай консервативной партии) австралийцы выбрали партию лейбористов, которую возглавлял жизнерадостный и изысканный Уитлэм Гоф. Правительство Гофа сразу же после избрания приступило к амбициозным реформам: аборигенам дали права, которых они ранее были лишены, отозвали войска из Вьетнама, сделали университетское образование бесплатным и много чего ещё. Но как это часто происходит в демократических странах, правительство потеряло поддержку большинства, и к 1975 году парламент зашёл в тупик, и ни Гоф, ни Малком Фрайзер, лидер оппозиции, не могли вывести его из этого состояния.

              Тогда в дело вмешался генерал-губернатор Сэр Джон Керр, официальный представитель королевы в Австралии. Он впервые воспользовался никогда нереализованным ранее правом и распустил правительство Гофа, назначил Фрайзера временно исполняющим обязанности главы государства, после чего наметил дату новых выборов в парламент. Возмущение австралийцев столь высокомерным и бесцеремонным вмешательством трудно описать словами. Страна тонула в буре негодования. Пока они только пытались разобраться кто прав, а кто виноват, представитель власти с другого полушария земли, за которого они даже не голосовали, забрал у них возможность решить проблему своими силами. Это было унизительным напоминанием о том, что Австралия всё ещё была колонией, конституционно подчинённой Великобритании.

              Несмотря на всё это, в Австралии были проведены выборы, и большинство, абсолютное большинство избирателей, отвергла Гофа и проголосовало за Фрайзера. Другими словами, избиратели спокойно одобрили решение, принятое другой страной всего месяцем раньше.

              Именно эта история заставляет меня считать, как я ранее говорил, что нам не дано понять австралийскую политику.

              Часть проблемы заключается в том, что абсолютно невозможно следить за ней извне – слишком мало новостей о ситуации внутри страны просачивается в большой мир. Но даже если вы, находясь в Австралии, пытаетесь понять, что происходит, вы обнаружите себя завязшим в плотной трясине аргументов, запутанных, но тщательно отшлифованных объяснений, застрявшим в паутине сложных личных взаимоотношений и вражды – всё это станет непреодолимым препятствием на вашем пути. Дай австралийцам проблему, и они будут обсуждать её страстно, касаясь всех мельчайших деталей, со всех возможных углов и, отвлекаясь на все едва имеющие отношение к теме сопутствующие вопросы, и через какое-то время для тех, кто находится вне этой дискуссии, невозможно будет понять, о чём они спорят.

              Во время моего пребывания в Австралии, вся страна бурно обсуждала стоит ли изменить политическое устройство на республиканское и, перерезав все колониальные связи с Британией, принять меры, чтобы никакой Джон Керр не смог бы повторно унизить достоинство нации. Я не видел в этом предмета обсуждения. Разве не каждая страна стремиться иметь возможность управлять своей судьбой? По меньшей мере, я предполагал, что решение не заставит себя долго ждать.

              Однако на сколько мне известно, на протяжении двух лет австралийцы связывали себя по рукам и ногам всевозможными предлогами, препятствующими этому преобразованию. Если мы введем новую систему, то кто будет президентом, и как мы сможем быть уверены, что он не станет делать того, чего он делать не должен? Что станется со всеми именами собственными, как например: Королевские воздушные силы самообороны, Королевское воздушное медицинское подразделение, если мы не будем иметь никакого отношение к королеве? Стоит ли упоминать об австралийском «братстве» в той манере, как хочет этого Джон Хорвард, или это пустая и запутанная концепция? Боже мой, всё это так запутано. Может нам лучше оставить всё как есть и просто надеется, что англичане будут к нам добры?

              Я совсем не хочу сказать, что всё эти вопросы не представляют никакого значения. Но все эти дебаты изнуряющие действуют на слушателя, они создают два тесно связанных между собой впечатления об австралийской политике: австралийцы любят спор ради спора, и они предпочтут оставить всё как есть, чем что-то менять.

               С другой стороны, и это во многом оправдывает всё вышесказанное, австралийские парламентские дебаты превосходят все дебаты мира по своей увлекательности. Если бы их ежевечерне транслировало американское телевидение, то они могли бы внести живую струю в амереканское телевещание. Нет никакой необходимости объяснять, что у них там происходит – в любом случае то, что там происходит, не поддается объяснению – поэтому дайте зрителям просто посмаковать интенсивные атаки и их отражения в Австралийской политике.

              Приведу небольшой отрывок из книги «Среди варваров» австралийского писателя Пауля Шихана, где он описывает парламентские дебаты между Уильсоном Такей и премьер министром того времени Паулом Китингом:

Такей: Ты идиот. Ты просто безнадёжное ничтожество.

Китинг: Заткнись. Ты, свинья, сядь и заткнись... Клоун, ты почему не сядешь и не заткнёшься? Он мыслит как преступник... И этот клоун продолжает соваться в вечность.

              На самом деле, это одно из достаточно мягких высказываний лингвистически одарённого господина Китинга. Среди эпитетов, вошедших в народ, соскользнув с его острого языка во время дебатов, и которые украшают эквивалент австралийского Протоколов дебатов парламента, были: отморозки, уголовный мусор, тупая личинка, бесхребетный слизняк, сутенёры накрахмаленные, кастрированный шулер, тупоголовые, мошенники, обдолбленная рыба. Это только эпитеты, которыми он пользовался, говоря о своей матери. (Это разумеется шутка.) Не все парламентские речи столь забористы, но все они в достаточной степени прекрасны.

               Когда я приезжаю в Австралию, я всегда с удовольствием смотрю подобные трансляции, поэтому вы можете представить, в каком предвкушении следующим утром я припарковал машину перед парламентом на стоянке для посетителей и пересек ухоженный газон, чтобы бегло осмотреть парламент перед тем, как я отправлюсь в Аделаиду.

              Здание парламента было недавно отстроено в замен старого, более скромного парламентского здания 1988 года. Оно представляет из себя пленительно ужасающее строение, увенчанное чем-то наподобие подставки для рождественской ёлки. Я остановился, чтобы получше разглядеть конструкцию, венчающую здание.

- Самая огромная алюминиевая конструкция в Южном полушарии, - заметив мой интерес, с гордостью в голосе произнес мужчина с камерой.

- А что много других алюминиевых конструкций сражающихся за это звание? – вырвалось у меня прежде, чем я смог себя остановить.

- Что?  Я не знаю. Но если где-то и есть, то они наверняка меньше, - нервно ответил мужчина.

В мой планы совсем не входило нападать на незнакомца.

- Ну, это...сногсшибательная конструкция, - сказал я примирительно.

- Да! Сногсшибательная. Это очень точное слово.

- Сколько в ней алюминия? - спросил я.

- Мм... Понятия не имею. Но можете не сомневаться, там его предостаточно.

- Достаточно, чтобы обернуть тысячи бутербродов? - предположил я с энтузиазмом.

Он посмотрел на меня, как будто я был буйно помешанный.

- Про бутерброды ничего сказать не могу, - ответил он после минутной паузы и сразу же развернулся и пошёл по своим делам.

              Так как сегодня было воскресенье, я не рассчитывал на то, что парламент будет открыт, но он был открыт. Меня подвергли осмотру, в ходе которого охрана изъяла небольшой перочинный ножик, но уже спустя двадцать минут я сидел в кафетерии и разрезал булочку. Кафетерий напоминал склеп. В целом весь парламент напоминал склеп – могила оснащенная службой безопасности – но в то же время здесь не чувствовалось напряжения, так как все прекрасно понимали, что никакие международные террористы не станут штурмовать это здание, а большинство посетителей, так же как и я, приходяь сюда посмотреть, где «всё происходит», а затем выпить чая с булочкой в кафетерии.

              Несмотря на безвкусицу внешнего декора, внутри здания было намного симпатичнее, что достигалось за счет выполненных из разных древесных породпокрытий пола и стен. Самое же замечательное было то, что вас не собирали в группу и не водили стадом, а предоставляли возможность пройтись и ознакомиться самому. Я никогда не был в Капитолии, но что-то мне подсказывает, что там вам не дадут бродить, где вам заблагорассудится. Здесь же у меня было ощущение, что я могу гулять везде, где захочу, и если бы я знал, где находится нужная дверь, то мог бы зайти в кабинет премьер министра и нацарапать что-нибудь в книге для посетителей, или оставить ему мои комиксы о кете, чтобы скрасить его день. Пару раз я украдкой дергал ручки дверей. Все двери были закрыты, но в то же время не было и кричащей сигнализации, охраны, выпрыгивающей из окна, чтобы схватить, обезвредить и поместить меня под стражу. Там, где всё же были сотрудники служб безопасности, они излучали благодушие и с радостью отвечали на любые вопросы. Меня это всё очень впечатлило.

              Австралийский парламент делится на Палату представителей и Сенат (любопытно, что они используют британский термин для обозначения института законодательной власти и американские – для обозначения палат); обе палаты были открыты для посетителей, за их работой можно было наблюдать с балконов. Оба помещения были достаточно небольшими, но намного симпатичнее, чем я их себе представлял. В телевизионной трансляции Палата представителей выглядит ядовито зелёной, как если бы депутаты находились внутри поджелудочной железы, а в жизни помещение смотриться намного сдержаннее и элегантнее. Сенат мне не доводилось видеть в телевизионных трансляциях (потому что сенаторы, на самом деле, ничего не делают, но я ещё уточню этот вопрос у Джона Гюнтера и отчитаюсь), но он был выдержан в приятных для глаз охристых тонах.

              Этажом выше в фойе располагалась галерея портретов всех премьер министров, портреты были написаны маслом, и я с интересом принялся их изучать. Мне пришлось изучить немало материалов о них всех, поэтому вы можете представить себе мою радость, когда я наконец смог увидеть их лица – наподобие радости от встречи с теми, о ком вы наслышаны, но видеть не приходилось. Был здесь добродушный старик Бен Чифлей, премьер от лейбористской партии в послевоенные годы, он был настолько человеком из народа, что когда он приезжал в Канберру, то останавливался в самой скромной гостинице Курранджонг, за которую из средств налогоплательщиков уходило всего шесть шиллингов в день. Каждое утро можно было лицезреть, как Чифлей в домашнем халате направляется в общественную ванную комнату, чтобы побриться и принять душ вместе с другими постояльцами гостиницы. Был здесь и царственно величественный Роберт Мензис, занимавший пост премьер министра в течение семнадцати лет, но считающий себя англичанином вплоть до «шнурков на ботинках» и мечтающий на старости лет жить в английской глубинке, он бы с радостью покинул свою австралийскую родину навсегда. И бедный старина Гарольд Холт, чьё исчезновение в водной стихии сделало его моим любимым персонажем.

              Список премьер министров совсем недлинный. Начиная с 1901 года в Австралии было всего 24 премьер министра, и меня ошеломило как мало я о них знал. О четырнадцати из двадцати четырех я не знал совсем ничего, и о восьми, то есть одной трети, я никогда даже не слышал. Это включает в себя цветастое имя сэра Иорли Кристмас Графон Пейджа, который, если быть точным, был на посту премьера чуть меньше месяца в 1939 году. Но был так же и Уилиам МакМахан, который занимал офис премьер министра на протяжении двух лет в начале семидесятых, и чье существование прошло для меня незамеченным, вплоть до сегодняшнего дня.

              Возможно я бы стыдился факта своего незнания этого господина гораздо больше, если бы не прочитал накануне статью в газете, где говорилось о том, что согласно исследаваниям, большинство австралийцев, как и я, находятся в абсолютном неведении о существовании Уилиама МакМахана, и что гораздо больше австралийцев могут перечислить и обсудить достижения Джоржда Вашингтона, нежели чем поделиться своими соображениями о достижениях австралийского первого премьера – сэра Эдмунда Бартона.

               С этой здравой мыслью я покинул столицу Австралии и направился в удалённую Аделаиду.

               

             

             

---

[1]Горькая Виктория – буквальный перевод название одной из популярных в Австралии марок пива (прим. переводчика)

[2] Незнаю, кто давал озеру название, но этот некто, по всей видимости, был не в курсе того, что Бёрли было среднем именем Уолтера Гриффи (прим. автора). В англоязычных при рождении распространено давать два имени: личное и среднее. Среднее имя, в настоящее время, играет роль дополнительного отличительного признака, особенно для лиц, которые носят широко распространенные имена и фамилии (прим. переводчика)