Глава 6

Глава 5

Глава 6

             

              Прежде чем шесть австралийских колоний объединились в федерацию, их разрозненность доходила до абсурда. Каждая из них выпускала свои марки, вела свой отсчёт времени, имела свою собственную систему налогообложения и взымала пошлины. Джофри Блайней в «Короткой истории Австралии» отмечает, что если владелец пивного бара в Водогонге в Виктории захотел бы продавать пиво из Обери, города, расположенного на противоположной стороне реки Мюррей и относящегося территориально к Новому Южному Уэльсу, то ему пришлось бы платить такую же по размеру пошлину, как если бы он продавал пиво из Европы. Это было реальным сумасшествием. Поэтому в 1891 году представители шести колоний встретились в Сиднее, чтобы обсудить создание нормального государства, которое позднее вошло в историю под именем Австралия. Десять лет ушло на утряску рабочих моментов, и первого января 1901 года было провозглашено рождение новой страны.

              Так как Сидней и Мельбурн не уступали друг другу в числе преимуществ, то столицу, в качестве компромисса, решено было отстроить заново где-нибудь в лесах. При этом условились, что Мельбурн будет временной столицей.

              Перебранка относительно места для строительства столицы длилась годы, пока выбор не пал на глухую сельскую местность, расположенную у подножия холмов Тидбинбила на юге Нового Южного Уэльса. Столицу назвали Канберра (хотя название позднее пытались англизировать, заменив его на Канбери). Холодная зима, изнуряющее, жаркое лето, удалённость от всех больших городов – весьма малообещающие местоположение для создания столицы. Новый Южный Уэльс выделил около полутора тысяч квадратных километров бесполезной территории для создания столицы, которая должна была стать федеральной зоной по модели американского округа Колумбия.

              Так молодое государство обзавелось столицей. Выбор названия стал следующим препятствием -- решение этого вопроса вызвало яростные споры и заняло ещё какое-то время. Кинг О. Маллей, выходец из Америки и политик, оказавший сильное влияние на создание федерации, предлагал назвать столицу Шекспир. Среди всплывших наименований были: Миёла, Пшеницашерстьзолото, Эмю, Эвкалипт, Сидмеладелаидпербрисо (первые слоги названий столиц колоний), Опоссум, Гладстон, Кукабара, Кромвель и звеняще бессмысленное Виктория Дефендера Дефендер. В итоге, Канберра выиграла по умолчанию. На официальной церемонии, устроенной чтобы увековечить принятый выбор, жена генерал-губернатора, стоя перед благородным собранием, брюзгливым голосом объявила, что победило название, которое уже было в ходу. К сожалению, никто не догадался проинструктировать её, и она сделала ошибку в произношение названия, поставив ударение на второй слог ( КанБЕрра) вместо того, чтобы слегка усилить произношение первого слога (КАНберра). Ну, да это не важно. У юного государства теперь была территория, отведенная под столицу, имя для неё, и на всё на это ушло всего одиннадцать лет со дня образования государства. С такой стремительной скоростью можно было надеяться на то, что всего через каких-то пятьдесят или около того лет они отстроят столицу. На самом деле, на это ушло гораздо больше времени.

              Несмотря на то, что Канберра в настоящий момент является шестым по величине городом в Австралии и самым тщательно спланированным урбанистическим пространством, она всё ещё остаётся австралийской глубинкой. В отличии от всех других столиц до неё сложно добраться. Канберра расположена в шестидесяти километрах от магистрали Хъюм, соединяющей Мельбурн и Сидней, не проходит через неё и железнодорожная магистраль. Главная автотрасса, проходящая через Канберру, уходит на юг и ведёт в никуда, к западу от города нет ничего кроме небольшого городка Тъюмут, из которого до столицы можно добраться только на грузовике.

              В 1996 году, после своего избрания на пост премьер министра, Джон Хорвард вызвал массу кривотолков, отказавшись жить в Канберре. Он заявил, что будет жить в Сиднее и ездить в Канберу для выполнения своих обязанностей по мере необходимости. Как вы можете себе представить, это вызвало негодование среди жителей Канберры, вполне возможно, что их негодование было вызвано тем, что они сами о таком даже не помышляли. Но что самое интересное в этой истории, так это то, что Джон Хорвард это один из скучнейших людей в Австралии. Представьте себе директора семейного похоронного агентства, который мечтал стать директором похоронного агентства с 11 лет, чьим самым наивысшим достижением стало избрание на пост директора ассоциации похоронных агентств регионального центра Квинбин, и вы поймёте, что из себя представляет Джон Хорвард. Когда некто, столь бесцветный как Джон Хорвард, воротит нос и отказывается жить в каком-то городе, то сразу становится ясно – этот город достоин того, чтобы на него взглянуть. Я с нетерпением ждал момента прибытия в Канберру.

Автотрасса, разделённая на две полосы, ведёт в столицу, пролегая посреди лесных массивов, в конце концов она достигает немного более урбанизированных территорий, где она тянется через бульвар, и наконец вы в зоне неограниченных пространств, застроенных монументальными домами, и, хотя это невероятно трудно понять в городе со столь широкими и размытыми границами как Канберра, вы догадываетесь, что вы уже либо в самом городе, либо находитесь совсем близко к нему. Это очень странный город, скорее это вовсе даже и не город, а невероятно большой парк с городом, запрятанным в нём. Кругом сплошные лужайки, деревья, зелёные изгороди и огромное искусственное озеро – всё это замечательно, но слегка неожиданно.

Я забронировал комнату в гостинице Рекс, потому что это первая гостиница, которая попалось мне на глаза, и ещё потому, что я никогда не останавливался в гостинице, названной в честь домашнего питомца. Гостиница Рекс полностью соответствовала тому, что вы ожидаете найти в блочной гостинице, названной в честь питомца. Но я не придал этому значение. Мне хотелось только одного - прогуляться по зелёным просторам и размять ноги. Я зарегистрировался в гостинице, закинул в комнату сумки и вышел на свежий воздух. Из окна машины я приметил туристический центр, который, по моим подсчётам, находился в минутах ходьбы, поэтому первым делом я отправился туда. На самом деле путь оказался совсем не близким, совсем-совсем не близким, до всего, что есть в Канберре, нужно долго добраться.

В туристический центр я попал перед самым его закрытием, но за исключением памфлетов и брошюр с информацией о гостиницах и достопримечательностях, там ничего особо и не было. В одном из залов демонстрировали отчаянно оптимистичный ролик под названием «Канберра – место, где есть всё» – ролик, повествующий о том, что здесь вы можете покататься на водных лыжах, приобрести вечерний наряд и поесть пиццу – и всё это за один день. Ну вы , я полагаю, примероно представляете, что я имею в виду. Однако так как помещение было приятно охлаждено и потому, что я устал от ходьбы, я с радостью просмотрел фильм. Необходимо отметить, что после его просмотра, я не стал ни кататься на водных лыжах, ни покупать вечерний наряд, ни есть пиццу, в основном потому, что ничего из перечисленного поблизости не было. Я дам вам один совет на случай, если вы решите поехать в Канберру: никогда не выходите из гостиницы без хорошей карты, компаса, запаса продовольствия на несколько дней, сотового телефона с зарегистрированным телефоном службы спасения. Два часа кряду я ходил по бесконечным, радующим глаз зелёным кварталам, при этом совсем не будучи уверен, что я не хожу по кругу. Время от времени я натыкался на развилку дорог – дороги разбегались в разных направлениях, но каждая из них вела к абсолютно идентично обустроенному району-двойнику; я старался выбирать ту дорогу, которая в наибольшей степени выглядела так, как будто она ведёт к цивилизации, чтобы через несколько минут опять наткнуться на очередную развилку, идентичную предыдущей. Я не встретил ни одной живой души: ни пешеходов, ни кого-нибудь, кто бы работал в саду перед домом. Время от времени проезжали машины, притормаживая на перекрестках, и водители смотрели по сторонам, как мне казалось, с отчаянным выражением: «Какого черта? Где, в конце концов, мой дом?»

Я мечтал, что смогу найти привлекательный пивной бар наподобие тех, в которых мне нравилось бывать в Сиднее – бары, настолько заполненные офисными работниками, зашедшими туда по окончанию долгого рабочего дня, что часть этих счастливчиков выплескивалась на тротуары. Вслед за этим следовал ужин в кафешке неподалёку, где сервируют очаровательно обильные порции. Но подобные увеселительные заведения, как и любые другие заведения, явно отсутствовали на сонных улицах Канберры. Наконец, когда я завернул за угол, передо мной неожиданно предстал центр города. Здесь хотя бы были рестораны, магазины и другие прелести городской жизни, но всё это, к сожалению, было закрыто. Центр Канберры представлял собой скопище площадей, окруженных магазинами, где не было никаких признаков жизни за исключением ударов и хлопков, в которых я опознал звуки скейтборда. Так как выбора у меня не было, то я пошёл на эти звуки и вышел на площадь, где пять или шесть подростков, все в кепках, надетых задом-наперёд и широких шортах, оттачивали нелепые трюки, скатываясь по металлическим перилам. Я сел на скамейку и с нездоровым интересом наблюдал, как ради скольжения на расстояние от нуля до нескольких сантиметров они, перехватываемые силами гравитации, балансируют в сторону неподатливой поверхности площади и рискуют заработать открытый перелом и травму промежности. Всё это казалось абсолютно идиотским занятием.

Если есть что-то глупее, чем просить подростков в кепках, надетых задом-наперед, порекомендовать ресторан, то мне это просто не пришло в тот момент в голову, поэтому я обратился к ним с вопросом о ресторане:

- Вы американец? – спросил один из подростков с удивлением в голосе, которого я не ожидал услышать в столице.

Я согласился с этим утверждением.

- За углом есть Макдональдс.

Я мягко пояснил, что гражданство совсем не предполагает, что я ем только еду моей страны.

- Я бы не прочь найти тайский ресторан, - прибавил я.

Они смотрели на меня с выражением полного замешательства, такое неприкрытое зависание можно изобразить у себя на лице, только если вам четырнадцать лет.

- Ну или индийский ресторан, - добавил я с надеждой в голосе, но в ответ опять получил непроницаемые лица с выражением «никого нет дома».

- Индонезийский? Вьетнамский? Лебанийский? Греческий? Мексиканский? Малазийский?

По мере того как лист разрастался, они лишь стесненно пожимали плечами, как если бы боялись, что я каждого из них лично буду считать ответственным за неполноценность местной кулинарной подборки.

Итальянский? – спросил я.

- На улице Лонсдэйл есть Пицца Хат, - пропищал один из них с торжествующим видом, - а по вторникам у них день «всё, что вы можете съесть».

- Спасибо, - сказал я, осознавая, что этот диалог меня никуда не приведёт, и собрался уже было уходить, но затем повернулся обратно, ткнул в мальчишку, который сообщил про Пиццу Хат, пальцем и сказал, - сегодня пятница.

- Дааа, - размеренно кивнув, согласился мальчик, - по пятницам у них нет шведского стола.

В итоге я нашёл гостиницу Рекс, но переступив её порог, я осознал, что совсем не хочу ужинать здесь. Ужинать в гостинице, где вы остановились, это банально, к тому же это свидетельство одиночества, откровенное признание того, что у вас отсутствует какая-либо личная жизнь. По стечению обстоятельств никакой личной жизни у меня не было, но проблема была даже не в этом. Знаете ли вы, что является самым удручающим в одиноком ужине в своей гостинице? Это момент, когда подходит официант и убирает все приборы и фужеры, оставляя лишь один набор, как бы давая этим понять: «В том, что никто не присоединится к вам за ужином, нет никаких сомнений, поэтому мы уберём всё лишнее и посадим вас лицом к той колонне, а позднее мы принесём вам огромную корзину с одной булочкой. Наслаждайтесь.»

Поэтому я зашёл в гостиницу всего на мгновение и тут же вышел обратно. Дорога, вдоль которой я шёл, была отстроена с размахом, хотя машин практически не было, и по обе стороны плотными рядами темнели в основном только офисные здания. Через несколько сот метров я наткнулся на гостиницу, которая нельзя сказать, чтобы сильно отличалась от Рекса. При гостинице был итальянский ресторан с отдельным входом, и, похоже, это было лучшее из того, что мне бы удалось отыскать в Канберре. Я вошёл и оторопел, заметив, что ресторан заполнен местными разодетыми так, как если бы проходило какое-то торжество. Их манера общения с официантами, то как они гармонировали с окружающей обстановкой в целом –　всё это говорило о том, что их отношения с этим рестораном переросли в долгосрочные. Если местные жители приходят в бетонные рестораны, то это говорит о том, что общество в целом испытывает какую-то неудовлетворенность.

Официант убрал все лишние приборы, но принес мне шесть булочек, и этого хватило бы, чтобы поделиться с друзьями, если бы мне удалось ими обзавестись. В ресторане царила веселая атмосфера: все воодушевленно выпивали и закусывали – австралийцы, благослови их за это бог, любят пропустить стаканчик-другой – и еда была великолепна, но всё равно ощущение пригостиничного ресторана было неизгладимо. Как я открыл для себя позднее, это очень типично для Канберры: здесь много ресторанов и баров в огромных, лишенных индивидуальности гостиницах, безликих коробках, так что под конец начинает казаться, что вы всё время проводите в длинных переходах невероятно просторного международного аэропорта.

После того как я набил живот, отправив туда спагетти, три бутылки итальянского пива и шесть булочек (я так и не смог завести друзей), я решил прогуляться и ознакомиться с местностью, выбрав в этот раз направление, противоположное моей предыдущей прогулке, надеясь, что где-то в Канберре должен быть приличный пивбар или уютный маленький ресторанчик, куда бы я мог ходить ужинать в последующие дни, но так ничего и не обнаружил, и через какое-то время опять оказался на пороге Рекса. Я посмотрел на часы. Было всего только пол десятого. Я направился в бар, где у стойки заказал себе пиво и, получив его, устроился в глубоком кресле. За исключением столика, за которым трое мужчин и одна женщина шумно веселились, и одинокого джентльмена, нависшего над бокалом у барной стойки, зал был пуст.

Я выпил пива, вытащил записную книжку, ручку и положил их перед собой на случай, если какая-нибудь неожиданно удачная мысль забредёт ко мне в голову, затем добавил к этому набору книгу, которую купил в букинисте в Сиднее. Книга называлась «Внутри Австралии» и была опубликована в 1972 году американским журналистом Джоном Гантером, имя которое одно время было на вершине туристической журналистики, но боюсь, что сейчас его уже никто даже не вспомнит. Эта книга была его последней книгой, вернее она должна была стать его последней книгой, но этот бедняга умер, не завершив её подготовку к публикации.

Я открыл главу о Канберре, любопытствуя, какой её увидел Джон много лет тому назад. Джон пишет, что Канберра была небольшим городком с населением 130 тысяч человек, заставляющим вас почувствовать себя в «сельской местности», он описывает ее как уютное местечко, где всего несколько светофоров, практически нет ночной жизни, несколько пригостиничных баров, и пять-шесть неплохих ресторанов. Одним словом, если сравнивать с 1972 годом, то ситуация, похоже, изменилась в худшую сторону. Я испытал гордость, прочитав, что гостиница Рекс была обозначена, как «гостиница для стильных посетителей» - очень приятно, когда твой вкус официально признан, даже если это информация тридцатилетней давности. Бар гостиницы был обозначен как лучший в городе. Я оторвался от книги, обвёл глазами зал и подумал, что он всё ещё самый лучший в городе.

Затем я перешёл к главе об Австралийской политике – из-за неё я, собственно, и купил эту книгу. За исключением правил австралийского футбола и привлекательности блюда под названием пирог в супе (представьте себе нечто неаппетитно коричневое плавающие в неаппетитно зелёном, это и есть пирог в супе), в австралийских реалиях нет ничего более запутанного и более непостижимого для приезжих, чем австралийская политика. Несколько раз я пытался пробраться сквозь её дебри, читая австралийских авторов, и все они начинались с повествования о том, что предмет наблюдения необычайно интересен – амбициозное заявление, которое совсем не помогало постижению сути – поэтому я надеялся, что отстранённый взгляд американца поможет мне лучше понять предмет. Джон лаконично описал ситуацию, но я должен признать, что описать кратко и ясно данный предмет было выше его возможностей. Вот, например, отрывок, в котором он описывает австралийское преференциальное голосование:

Если после того, как голоса «второго выбора» прибавят к голосам «первого выбора», все ещё не возникнет кандидата, набравшего большинство голосов, то процедуру повторяют еще раз, в этом случае голоса, отданные за проигрывшего кандидата, добавляют лидирующему, ведя учёт голосов «второго выбора». Если «второй выбор» был отдан кандидату, который уже вышел из предвыборной гонки, то тогда учитывается «третий выбор», ну и так и далее.

              В этом объяснении мне больше всего понравилось «ну и так далее». Кажется, что завершая фразу этим ловким оборотом, автор говорит: «Я сам всё это прекрасно пониманию, но не хочу утомлять вас лишними деталями,» - но на самом деле он говорит, - «я не имею ни малейшего представления о том, что всё это значит, и, честно говоря, мне всё это до лампочки, потому что, когда я пишу этот текст, я сижу в баре в провинциальном бункере, именуем гостиницей Рекс, сегодня пятница и я частично пьян, частично изнываю от скуки, и сейчас я закажу себе еще один стаканчик пива.» Самое печальное это то, что я с точностью до мелочей могу представить его состояние.

              Я посмотрел на часы и к своему ужасу обнаружил, что было всего лишь десять минут одиннадцатого, поэтому я заказал еще одно пиво, затем достал записную книжку и ручку и после минутного раздумья написал: «Канберра – неимоверно скучна. Пиво хорошо охлаждено.» Затем я еще немного подумал и написал: «Не забыть купить носки.» После чего отложил блокнот, но не убрал его, и без особого успеха попытался уловить, о чем оживленно беседовали в зале другие поситители. Потом я решил придумать новый лозунг для Канберры. Сначала я написал: «Город, где ничего нет. Канберра», но затем сменил его на «Канберра. Лучше уж смерть». Потом я еще немного подумал и написал: «Куда угодно, только не в Канберру» - это был, пожалуй, мой самым любимый лозунг.  Затем я заказал ещё пиво и стал рисовать комиксы. Комикс был о двух лососях, плывущих против течения на нерест. На полпути, взобравшись на водопад, они отдыхают в спокойной тихой воде и тут один из говорит: « может останемся здесь навсегда и будем просто дрочить?» Идея комикса мне невероятно нравилась, и я положил изрисованный листок в карман – до тех времен, пока я не научусь рисовать узнаваемые объекты. Затем я опять стал прислушиваться к разговорам, кивая и услужливо улыбаясь на каждую шутку в надежде, что кто-нибудь меня заметит и пригласит присоединиться к разговору, но никто не приглашал. Тогда я заказал ещё пива.

              Похоже последнее пиво было ошибкой, потому что после него я практически ничего не помню, разве что всплески необычайного человеколюбия в отношении всех, кто бы не пересекал зал, включая филиппинку, которая подошла ко мне с пылесосом и попросила поднять ноги, чтобы почистить пол под моим стулом. Моя записная книжка сохранила еще два комментария, и оба написаны нетвердой рукой. Один гласил: «Горькая Виктория – отчего она горькая??? Совсем не горькая, а очень даже вкусная!!!»[1] Другой – «Говорю тебе, Гарри, он пердел искрами.» Насколько я понимаю, это был цветастый австралийский эпитет, который долетел до меня с соседнего столика, нежели фактическое проявление электрического метеоризма.

              Но я могу и ошибаться. Со мной случалось и не такое.

На следующее утро я обнаружил, что Канберру накрыло беспрестанным проливным дождём. Я намеривался пересечь мост через озеро Бёртлей Гриффин и прогуляться по музеям и правительственным зданиям, расположенным по другую сторону моста. Утро было испорчено, нужно было быть полным идиотом, чтобы отправиться на прогулку в такой день, и мысль, которая пришла мне в голову, как только я вышел из гостиницы, погрузила меня в полное уныние: мне предстояла еще более длинная прогулка чем вчерашняя. Канберра -- город неограниченных пространств. На бумаге всё это выглядит очень привлекательно: извилистые озёра, зелёные бульвары и четыре тысячи гектаров парковых зон (информация для сравнения: Центральный парк в Нью Йорке занимает 330 акров), в реальности это просто-напросто огромные зеленые пространства, через громадные промежутки прерываемые зданиями и монументами.

              История о том, каким образом Канберра стала такой, какая она есть на сегодняшний день, весьма любопытна. В 1911 году было выбрано место для столицы, затем был устроен конкурс на выбор проекта, который выиграл ученик Франка Ллойда Райта - Уолтер Бёрлей Гриффин, проживающий по адресу Оак парк, Иллинойс. Проект Гриффина, без всяких сомнений, был лучшим, но это, на самом деле, совсем не много означит. Другой конкурсант, француз Альфред Агаше, провалился из-за невнимательного чтения комментариев, или из-за того, что совсем их не читал. Он разместил здание парламента и другие важные сооружения на затопляемых территориях, ставя тем самым законодателей в ситуацию, когда какую-то часть года им придется обсуждать законы сидя в воде. Так же по причинам, о которых нам остаётся только догадываться, он разместил систему городской канализации в самом центре города, сделав её центральным объектом. Не смотря на эти неловкие оплошности, его проект занял третье место. Второй приз был отдан Элиэлю Саариену, отцу Ээро, который позднее убедил жюри, рассматривающее проекты для Опера Хауса, отдать победу Йорну Уотзону. Проект Саариена старшего был всем хорош, за исключением его брутальной помпезности по типу «третьего Рейха», и это отпугнуло австралийцев.

              В отличие от этих двух проектов предложение Гриффина было невероятно симпатичным. Он спроектировал город-парк на семьдесят пять тысяч человек: через весь город тянулись бульвары, а в центре было искусственное озеро. Город-парк был привлекательным, самодостаточным, чарующим, но без имперской помпезности – всё это – респектабельность без налёта напыщенности – идеально соответствовало австралийскому характеру. Более того, Гриффин прекрасно понимал важность подачи материала. Его проект не ограничивался набросками, выглядявшими так, как будто их кто-то нацарапал на салфетке из ресторана, а представлял собой натянутое на стенд панорамное полотно, на котором был искуссно отображён план города. В этом ему оказала неизмеримую, или вернее, безусловную помощь его невеста - Марион Махону Гриффин, которая несомненно была одним из выдающихся архитекторов эпохи.

              Наброски, выполненные Марион, передают изящный силуэт города – сферическая крыша здесь, многоступенчатое здание там – но детальной прорисовки на удивление мало. В основном только дразнящие намеки, бесплотные и уклончиво удаленные. Это изображение можно разглядываться часами с огромным удовольствием, но повернувшись к нему на мгновение спиной, вы не сможете вспомнить ни одного фрагмента, за исключением общего умиротворяющего впечатления от всей композиции. Хотя Гриффин и его жена никогда не были в Австралии (свой проект они разработали на основе топографических карт), в изображении города присутствует какое-то сверхестественно-духовное родство с ландшафтом, понимание его простоты и незатейливой прелести в сочетании с бескрайним небосводом – всё это выглядит так, как будто они хорошо знали местность. Не будем недооценивать Уолтера, он был весьма одаренный, а временами и доходящий до невиданных прозрений, архитектор, но его жена Марион была гением подачи материала.

              Гриффин имел пристрастия представителя богемы: ему нравились огромные шляпы с мягкими полями и бархатные шарфы; жена же его имела прискорбное пристрастие к танцам в просвечивающих нарядах на лесных прогалинах, наподобие Айсидоры Дункан – и всё это сыграло против них в бесцеремонном мире австралийской политики начала века. В общем, в 1913 году, когда они приехали в Австралию, они не нашли ни финансирования, ни моральной поддержки, и с началом перовой мировой войны, которая разразилась годом позже, ситуация лишь усугубилась. В один прекрасный день, работая на объекте, Гриффин почувствовал, что не контролирует ситуацию. У него не было опыта работы на крупных объектах, и в его характере не было склонности к таким работам. К 1920 году работа всё еще не вышла за пределы строительства основной дороги. К концу года, по более или менее обоюдному согласию, Гриффин вышел из проекта.

              Гриффин прожил в Австралии еще 15 лет и стал самым знаменитым архитектором этой страны, но почти все здания, которые он проектировал, либо никогда не были построены, либо были построены, но снесены позднее. Находясь в плачевном финансовом состоянии, в 1935 году он вынужден был переехать в Индию. Там, в 1937 году, он упал с лесов, заработал перитонит и умер в возрасте 60 лет. Похоронен он был в безымянной могиле. Всё, что на сегодняшний день осталось от его долгой и деятельной жизни, это часть Мельбурнского университета, пара муниципальных крематориев и Канберра, которая, на самом деле, совсем уже не является его детищем.

              От его плана осталась только базисная наземная часть: бульвары и озеро, делящее город на две половины. Компоненты, наполняющие эту разбивку, были созданы совсем другими руками. Абсолютно новый город был отстроен, на созданной Гриффином плане, и этот город не имел ни малейшей связи с его проектом. На самом деле, город теперь представлял собой комбинацию из правительственных зданий, разбросанных посреди искусственно созданной дикой природы. Даже озеро, которое серпантином делит город на коммерческую и административную часть, выглядит на удивление уныло-искусственным. На покатом, убранном в дерево мысе северной части озера находится скромных размеров здание, именуемое Национальный выставочный зал, я зашёл туда более из желание обсохнуть, нежели чем в надежде, что мои знания значительно пополнятся от его посещения.

               В помещении было довольно многолюдно. У центрального входа сидели две доброжелательные женщины и раздавали всем большие жёлтые информационные пакеты, все входящие принимали их с выражением восторга и благодарности.

- Не желаете информационный пакет? – обратилась одна из них ко мне.

- О, да, спасибо! - сказал я с большим энтузиазмом, чем мне хотелось бы признать.

              Пакет был достаточно тяжелым и оказался всего лишь коллекцией брошюр, которые я видел в туристическом центре несколькими днями раньше. Пакет, на самом деле, был настолько тяжелым, что его ручки постепенно растягивались, и в какой-то момент он начал касаться пола. Я таскал его за собой какое-то время, но потом решил пристроить его где-нибудь за горшком с цветами. И тут выяснилось, что за горшками с цветами уже не осталось места для ещё одного информационного пакета. Там их было уже штук девяносто. Я оглянулся по сторонам и обнаружил, что нет ни одного человека с желтым пакетом в руках. Я нагнулся и аккуратно прислонил свой пакет к стенке недалеко от цветка, и когда уже выпрямлялся заметил мужчину, направляющегося ко мне.

- Так вот куда деваются желтые пакеты, - сказал он с серьезным видом.

- Да, они все здесь, - ответил я с не менее серьёзно.

              На миг преобразившись в менеджера по внутренним операциям, я пронаблюдал как он аккуратно прислоняет пакет к стене. Затем мы еще какое-то время постояли молча, осматривая место происшествия,преисполненные чувством удовлетворения от возможности приобщиться к важной миссии по транспортировке сотни желтых пакетов из фойе к месту их накопления за цветочными горшками. Пока мы стояли, подошли еще двое. «Ставьте их вон туда,»- сказали мы новоприбывшим в унисон, и указали на место у стены. После этого мы удовлетворенно кивнули друг другу, после чег каждый отправился по своим делам.

              Национальный выставочный зал был великолепен. В Австралии все музеи, как правило, превосходны. Музей был небольшим, но давал чёткую картину истории развития Канберры. Больше всего меня поразило то, насколько недавно произошли всё изменения. Несколько стен были покрыты фотографиями Канберры в прошлом, и многие из них, при сравнении с современным городом, были завораживающими. Например, озеро Бёрли Гриффин[2] не было наполнено водой аж до 1964 года. До этого оно было лишь грязной, илистой лужей, разделяющей две части города. На другой стене висели две фотографии снятые с верху, на них была изображена Канберра, на одной – 1959 года ( тогда ее население составляло 39000 человек), а на другой – современная Канберра ( с населением 330000 человек). За исключением того, что в административной зоне добавилось несколько высотных зданий, и озеро было наполнено водой, город на удивление мало изменился.

              После краткого ознакомления с городом, я вышел из музея ещё более воодушевленным, прошёл вдоль оправленного в дерево берега озера, повернул к мосту, переходящему в бульвар Содружества наций, и направился в сторону удалённого (и расстояние было приличным) административного центра города, чтобы посмотреть на всё своими глазами. Дождь прекратился, но озеро Бёрли Гриффин оснащено инженерным чудом, именуемым Мемориал капитана Кука, который представляет из себя струю воды, шлейфом вздымающуюся в небо на несколько метров, затем весь этот мелкий бисер брызг подхватывает ветер и несёт к мосту, ну и всему, что находится на нём. Тяжко вздыхая, я прошёл сквозь эти брызги и оказался на противоположной стороне, где экстравагантно огромные лужайки, прерывались удалёнными друг от друга административными зданиями и музеями, каждое из которых расположено настолько далеко от других зданий, что казалось, что смотришь на предметы в телескоп с обратного конца.

              Даже Национальная комиссия по градостроительству столицы признаёт, что «многие считают, что административная зона создаёт впечатление незавершённости и опустошённости, а огромные расстояния между правительственными зданиями препятствуют пешим прогулкам и передвижению от одного здания к другому». К этому я добавлю лишь то, что гулять в административной зоне это всё равно, что гулять по территории огромной всемирной выставке, которая так и не состоялась.

              Первым делом я направился в Государственную библиотеку, чтобы увидеть знаменитый «Дневник с Индевора» – записки капитана Кука во время путешествия в Австралию. Капитан Кук, без всяких сомнений, свой дневник привез обратно в Англию, но после его смерти он был утерян и пропадал непонятно где в течение 150 лет, пока неожиданно не всплылв Лондоне на аукционе Сотби в 1923 году. Австралийское правительство поспешно выкупило его за 5000 фунтов стерлингов (что вдвое превышает сумму, которая была приготовлена для того, чтобы заплатить за проект столицы, в которой этот дневник сейчас находиться), и теперь его с благоговением хранят, наподобие того, как мы в Америке храним Конституцию и Нэнси Рейган. К сожалению, в информационном столе мне сказали, что дневник не в открытом доступе, и что демонстрируют его раз в неделю по предварительной записи. Я грустно смотрел на клерка.

- Но я проехал 13000 километров, - промямлил я.

- Мне очень жаль, - ответил он, как мне показалось, с искренним сочувствием.

- Я провел ночь в гостинице Рекс, - сказал я, серьёзно полагая, что это может помочь исправить ситуацию, но это не помогло. Однако он показал мне брошюру, в которой были фотографии страниц дневника, и порекомендовал осмотреть выставочную экспозицию библиотеки. Выставка оказалась восхитительной. В первом зале были послания австралийцев (если говорить точнее, то послание австралийцев другим австралийцам), а в другом зале была выставка оригиналов набросков сиднейского Опера Хауса. Там были работы не только победившего в конкурсе Утзона, но и тех, кто занял второе и третье место – обе работы были ликующе непритязательными. Второе место ушло толстому пестрому цилиндру из нержавеющего метала. Проект, получивший третье место, выглядел как огромный торговый центр. В стеклянном шкафу экспонировалась деревянная модель Опера Хауса, сделанная Утзоном, чтобы продемонстрировать, что крыша Опера Хауса это просто-напросто сферы, и они не будут создавать эффект наслоения с парусами яхт в заливе ( этот момент очень акцентируют во всех книгах как внутри Австралии, так и вне её).

              Затем я пересёк несколько километров дикой природы, чтобы добраться до следующей Национальной галереи, напоминавшей огромную крепость. Галерея была просторной, разнообразной и, в целом, достатойной внимания. Особенно мне понравились изображающие природу Австралии работы Артура Стритона, о котором мне не доводилось слышать ранее, и огромная коллекция работ аборигенов, представляющих собой комбинации цветных точек и линий, выполненных в основном на коре деревьев или других природных материалах. Этот факт редко упоминается, но австралийские аборигены являются носителями самой древнейшей по продолжительности культуры на земле, их искусство глубоко уходит корнями в их культуру. Представьте, что какой-нибудь француз мог бы вас отвести в пещеры Ласко и в деталях объяснить значение рисунков - почему один из бизонов отстал от стаи, что обозначают эти три волнистые линии – объяснить так, как будто это случилось только вчера. Аборигены рассказывают о своих рисунках именно так. Это достижение человеческой цивилизации не имеет себе равных, но оно весьма недооценено, и я считаю своим долгом упомянуть об этом здесь. Вы со мной согласны?

              Я собирался заглянуть и в парламент, но когда я вышел из библиотеки, то обнаружил, что день подошёл к концу, и мне придется отложить посещение парламента. Я оглянулся на дорогу, ведущую вниз к мосту и озеру. Облака поредели, и на далёких холмах лежали серебристые пятна света. Когда тучи отступили со своих низких позиций и перебрались в высь, открылся по-настоящему великолепный вид. Канберра это город мемориалов, большинство из них достаточно массивны, и практически все окружены своей собственной зелёной зоной, но с того места, где я находился, я мог оглядеть их все, всего лишь слегка поворачивая голову. Канберра не создала у меня впечатление города, совсем не создала, а скорее напомнила, скажем, огромное зарезервированное поле битвы. Это ощущение возникало из-за массивности пространства, обрамленного благородной зеленью, что мы, как правило, ожидаем увидеть где-нибудь на Ватерлоо или в Геттисбурге.

              Невозможно было вообразить, что на этой территории проживают 330000 человек - эта мысль меня невообразимо удивила и заставила кардинально изменить отношение к Канберре. Я ставил ей в укор то, что на самом деле было её уникальным достоинством. Без видимого напряжения Канберра пережила рост населения, которое с 1950 возросло в десять раз, при этом всё так же оставаясь городом-парком.

              Представьте, что какой-нибудь городок в Америке, скажем Аспен или Коларадо, вынужден принять дополнительно 320000 человек в течение сорока лет. Представьте себе инфраструктуру: восьмиполосные дороги, отвоёвывающие пространства у природы (прощайте, леса), со множеством рекламных билбордов и кричащими яркими надписями, торговые центры с парковками, супермаркеты, запутанные узлы гостинец, заправок и точек общепита – всё это построено, чтобы отвечать нуждам вновь прибывших 320000 человек. Представьте себе километры хаотичного беспорядочно расположенного уродства, которое вы будете встречать на своём пути каждый раз, когда вы выбираетесь из дома, чтобы купить холодильник, пару обуви или подзаправиться на автостоянке. В Канберре вы не найдёте ничего из вышеперечисленного. И это, на самом деле, огромное достижение. Я полностью изменил свое мнение о Канберре.

              Тем ни менее, я считаю, что один или два паба Канберре совсем бы не помешали.

II

              А теперь о том, почему вы никогда не сумеете понять австралийскую политику. В 1972 году, на смену стоявшей у руля 23 года Либеральной партии (читай консервативной партии) австралийцы выбрали партию лейбористов, которую возглавлял жизнерадостный и изысканный Уитлэм Гоф. Правительство Гофа сразу же после избрания приступило к амбициозным реформам: аборигенам дали права, которых они ранее были лишены, отозвали войска из Вьетнама, сделали университетское образование бесплатным и много чего ещё. Но как это часто происходит в демократических странах, правительство потеряло поддержку большинства, и к 1975 году парламент зашёл в тупик, и ни Гоф, ни Малком Фрайзер, лидер оппозиции, не могли вывести его из этого состояния.

              Тогда в дело вмешался генерал-губернатор Сэр Джон Керр, официальный представитель королевы в Австралии. Он впервые воспользовался никогда нереализованным ранее правом и распустил правительство Гофа, назначил Фрайзера временно исполняющим обязанности главы государства, после чего наметил дату новых выборов в парламент. Возмущение австралийцев столь высокомерным и бесцеремонным вмешательством трудно описать словами. Страна тонула в буре негодования. Пока они только пытались разобраться кто прав, а кто виноват, представитель власти с другого полушария земли, за которого они даже не голосовали, забрал у них возможность решить проблему своими силами. Это было унизительным напоминанием о том, что Австралия всё ещё была колонией, конституционно подчинённой Великобритании.

              Несмотря на всё это, в Австралии были проведены выборы, и большинство, абсолютное большинство избирателей, отвергла Гофа и проголосовало за Фрайзера. Другими словами, избиратели спокойно одобрили решение, принятое другой страной всего месяцем раньше.

              Именно эта история заставляет меня считать, как я ранее говорил, что нам не дано понять австралийскую политику.

              Часть проблемы заключается в том, что абсолютно невозможно следить за ней извне – слишком мало новостей о ситуации внутри страны просачивается в большой мир. Но даже если вы, находясь в Австралии, пытаетесь понять, что происходит, вы обнаружите себя завязшим в плотной трясине аргументов, запутанных, но тщательно отшлифованных объяснений, застрявшим в паутине сложных личных взаимоотношений и вражды – всё это станет непреодолимым препятствием на вашем пути. Дай австралийцам проблему, и они будут обсуждать её страстно, касаясь всех мельчайших деталей, со всех возможных углов и, отвлекаясь на все едва имеющие отношение к теме сопутствующие вопросы, и через какое-то время для тех, кто находится вне этой дискуссии, невозможно будет понять, о чём они спорят.

              Во время моего пребывания в Австралии, вся страна бурно обсуждала стоит ли изменить политическое устройство на республиканское и, перерезав все колониальные связи с Британией, принять меры, чтобы никакой Джон Керр не смог бы повторно унизить достоинство нации. Я не видел в этом предмета обсуждения. Разве не каждая страна стремиться иметь возможность управлять своей судьбой? По меньшей мере, я предполагал, что решение не заставит себя долго ждать.

              Однако на сколько мне известно, на протяжении двух лет австралийцы связывали себя по рукам и ногам всевозможными предлогами, препятствующими этому преобразованию. Если мы введем новую систему, то кто будет президентом, и как мы сможем быть уверены, что он не станет делать того, чего он делать не должен? Что станется со всеми именами собственными, как например: Королевские воздушные силы самообороны, Королевское воздушное медицинское подразделение, если мы не будем иметь никакого отношение к королеве? Стоит ли упоминать об австралийском «братстве» в той манере, как хочет этого Джон Хорвард, или это пустая и запутанная концепция? Боже мой, всё это так запутано. Может нам лучше оставить всё как есть и просто надеется, что англичане будут к нам добры?

              Я совсем не хочу сказать, что всё эти вопросы не представляют никакого значения. Но все эти дебаты изнуряющие действуют на слушателя, они создают два тесно связанных между собой впечатления об австралийской политике: австралийцы любят спор ради спора, и они предпочтут оставить всё как есть, чем что-то менять.

               С другой стороны, и это во многом оправдывает всё вышесказанное, австралийские парламентские дебаты превосходят все дебаты мира по своей увлекательности. Если бы их ежевечерне транслировало американское телевидение, то они могли бы внести живую струю в амереканское телевещание. Нет никакой необходимости объяснять, что у них там происходит – в любом случае то, что там происходит, не поддается объяснению – поэтому дайте зрителям просто посмаковать интенсивные атаки и их отражения в Австралийской политике.

              Приведу небольшой отрывок из книги «Среди варваров» австралийского писателя Пауля Шихана, где он описывает парламентские дебаты между Уильсоном Такей и премьер министром того времени Паулом Китингом:

Такей: Ты идиот. Ты просто безнадёжное ничтожество.

Китинг: Заткнись. Ты, свинья, сядь и заткнись... Клоун, ты почему не сядешь и не заткнёшься? Он мыслит как преступник... И этот клоун продолжает соваться в вечность.

              На самом деле, это одно из достаточно мягких высказываний лингвистически одарённого господина Китинга. Среди эпитетов, вошедших в народ, соскользнув с его острого языка во время дебатов, и которые украшают эквивалент австралийского Протоколов дебатов парламента, были: отморозки, уголовный мусор, тупая личинка, бесхребетный слизняк, сутенёры накрахмаленные, кастрированный шулер, тупоголовые, мошенники, обдолбленная рыба. Это только эпитеты, которыми он пользовался, говоря о своей матери. (Это разумеется шутка.) Не все парламентские речи столь забористы, но все они в достаточной степени прекрасны.

               Когда я приезжаю в Австралию, я всегда с удовольствием смотрю подобные трансляции, поэтому вы можете представить, в каком предвкушении следующим утром я припарковал машину перед парламентом на стоянке для посетителей и пересек ухоженный газон, чтобы бегло осмотреть парламент перед тем, как я отправлюсь в Аделаиду.

              Здание парламента было недавно отстроено в замен старого, более скромного парламентского здания 1988 года. Оно представляет из себя пленительно ужасающее строение, увенчанное чем-то наподобие подставки для рождественской ёлки. Я остановился, чтобы получше разглядеть конструкцию, венчающую здание.

- Самая огромная алюминиевая конструкция в Южном полушарии, - заметив мой интерес, с гордостью в голосе произнес мужчина с камерой.

- А что много других алюминиевых конструкций сражающихся за это звание? – вырвалось у меня прежде, чем я смог себя остановить.

- Что?  Я не знаю. Но если где-то и есть, то они наверняка меньше, - нервно ответил мужчина.

В мой планы совсем не входило нападать на незнакомца.

- Ну, это...сногсшибательная конструкция, - сказал я примирительно.

- Да! Сногсшибательная. Это очень точное слово.

- Сколько в ней алюминия? - спросил я.

- Мм... Понятия не имею. Но можете не сомневаться, там его предостаточно.

- Достаточно, чтобы обернуть тысячи бутербродов? - предположил я с энтузиазмом.

Он посмотрел на меня, как будто я был буйно помешанный.

- Про бутерброды ничего сказать не могу, - ответил он после минутной паузы и сразу же развернулся и пошёл по своим делам.

              Так как сегодня было воскресенье, я не рассчитывал на то, что парламент будет открыт, но он был открыт. Меня подвергли осмотру, в ходе которого охрана изъяла небольшой перочинный ножик, но уже спустя двадцать минут я сидел в кафетерии и разрезал булочку. Кафетерий напоминал склеп. В целом весь парламент напоминал склеп – могила оснащенная службой безопасности – но в то же время здесь не чувствовалось напряжения, так как все прекрасно понимали, что никакие международные террористы не станут штурмовать это здание, а большинство посетителей, так же как и я, приходяь сюда посмотреть, где «всё происходит», а затем выпить чая с булочкой в кафетерии.

              Несмотря на безвкусицу внешнего декора, внутри здания было намного симпатичнее, что достигалось за счет выполненных из разных древесных породпокрытий пола и стен. Самое же замечательное было то, что вас не собирали в группу и не водили стадом, а предоставляли возможность пройтись и ознакомиться самому. Я никогда не был в Капитолии, но что-то мне подсказывает, что там вам не дадут бродить, где вам заблагорассудится. Здесь же у меня было ощущение, что я могу гулять везде, где захочу, и если бы я знал, где находится нужная дверь, то мог бы зайти в кабинет премьер министра и нацарапать что-нибудь в книге для посетителей, или оставить ему мои комиксы о кете, чтобы скрасить его день. Пару раз я украдкой дергал ручки дверей. Все двери были закрыты, но в то же время не было и кричащей сигнализации, охраны, выпрыгивающей из окна, чтобы схватить, обезвредить и поместить меня под стражу. Там, где всё же были сотрудники служб безопасности, они излучали благодушие и с радостью отвечали на любые вопросы. Меня это всё очень впечатлило.

              Австралийский парламент делится на Палату представителей и Сенат (любопытно, что они используют британский термин для обозначения института законодательной власти и американские – для обозначения палат); обе палаты были открыты для посетителей, за их работой можно было наблюдать с балконов. Оба помещения были достаточно небольшими, но намного симпатичнее, чем я их себе представлял. В телевизионной трансляции Палата представителей выглядит ядовито зелёной, как если бы депутаты находились внутри поджелудочной железы, а в жизни помещение смотриться намного сдержаннее и элегантнее. Сенат мне не доводилось видеть в телевизионных трансляциях (потому что сенаторы, на самом деле, ничего не делают, но я ещё уточню этот вопрос у Джона Гюнтера и отчитаюсь), но он был выдержан в приятных для глаз охристых тонах.

              Этажом выше в фойе располагалась галерея портретов всех премьер министров, портреты были написаны маслом, и я с интересом принялся их изучать. Мне пришлось изучить немало материалов о них всех, поэтому вы можете представить себе мою радость, когда я наконец смог увидеть их лица – наподобие радости от встречи с теми, о ком вы наслышаны, но видеть не приходилось. Был здесь добродушный старик Бен Чифлей, премьер от лейбористской партии в послевоенные годы, он был настолько человеком из народа, что когда он приезжал в Канберру, то останавливался в самой скромной гостинице Курранджонг, за которую из средств налогоплательщиков уходило всего шесть шиллингов в день. Каждое утро можно было лицезреть, как Чифлей в домашнем халате направляется в общественную ванную комнату, чтобы побриться и принять душ вместе с другими постояльцами гостиницы. Был здесь и царственно величественный Роберт Мензис, занимавший пост премьер министра в течение семнадцати лет, но считающий себя англичанином вплоть до «шнурков на ботинках» и мечтающий на старости лет жить в английской глубинке, он бы с радостью покинул свою австралийскую родину навсегда. И бедный старина Гарольд Холт, чьё исчезновение в водной стихии сделало его моим любимым персонажем.

              Список премьер министров совсем недлинный. Начиная с 1901 года в Австралии было всего 24 премьер министра, и меня ошеломило как мало я о них знал. О четырнадцати из двадцати четырех я не знал совсем ничего, и о восьми, то есть одной трети, я никогда даже не слышал. Это включает в себя цветастое имя сэра Иорли Кристмас Графон Пейджа, который, если быть точным, был на посту премьера чуть меньше месяца в 1939 году. Но был так же и Уилиам МакМахан, который занимал офис премьер министра на протяжении двух лет в начале семидесятых, и чье существование прошло для меня незамеченным, вплоть до сегодняшнего дня.

              Возможно я бы стыдился факта своего незнания этого господина гораздо больше, если бы не прочитал накануне статью в газете, где говорилось о том, что согласно исследаваниям, большинство австралийцев, как и я, находятся в абсолютном неведении о существовании Уилиама МакМахана, и что гораздо больше австралийцев могут перечислить и обсудить достижения Джоржда Вашингтона, нежели чем поделиться своими соображениями о достижениях австралийского первого премьера – сэра Эдмунда Бартона.

               С этой здравой мыслью я покинул столицу Австралии и направился в удалённую Аделаиду.

               

             

             

---

[1]Горькая Виктория – буквальный перевод название одной из популярных в Австралии марок пива (прим. переводчика)

[2] Незнаю, кто давал озеру название, но этот некто, по всей видимости, был не в курсе того, что Бёрли было среднем именем Уолтера Гриффи (прим. автора). В англоязычных при рождении распространено давать два имени: личное и среднее. Среднее имя, в настоящее время, играет роль дополнительного отличительного признака, особенно для лиц, которые носят широко распространенные имена и фамилии (прим. переводчика)

Глава 5

Глава 1

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2012/05/chapter-i.html

Глава 2

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/2-1932.html

Глава 3

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/3.html

Глава 4 (I)

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/03/4-i.html

Глава 4 (II)

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/

Глава 5

Когда австралийцам приглянется какое-нибудь название, то они используют его по всюду. Виновником возникновения этой досадной традиции следует считать шотландца Лаклана Маккуори - губернатора колонии в первой половине 19 века; в число его основных достижений входит постройка Великой западной магистрали, проложенной через Голубые горы, популяризация названия Австралия (до него страну неопределенно именовали Новый Южный Уэльс или Ботанический залив) и первая в мире и почти удавшаяся попытка называть всевозможные места на континенте в честь себя любимого.

       Вам не удастся и шага ступить в Австралии, чтобы не наткнуться на очередное напоминание о его существовании. Пробегите взглядом по карте и вы обнаружите залив Маккуори, остров Маккуори, болото Маккуори, реку Маккуори, поля Маккуори, порт Маккуори, кресло мисс Маккуори (смотровая площадка, с которой открывается вид на Сиднейский залив) и город Маккуори. Я всегда представляю, как он сидит за столом, разглядывает карту сквозь увеличительное стекло, и время от времени кричит своему первому помощнику: «Молодой человек, а имеются ли у нас топи Маккуори? Посмотрите на этот крошечный перелесок. У него пока нет наименования. Как вы считаете, какое название ему подойдет?»

       Кстати, это еще не все из существующих объектов, названных в честь Маккуори. Его фамилия использована в названии банка, одного из ведущих университетов, словаря, торгового центра, катка и одной из главных улиц в Сиднее. И это я еще не упоминаю сорок семь улиц, авеню, пролесков и террас в Сиднее, которые, согласно Иану Моррису, названы в честь членов семьи Маккуори. Также мы не берем в расчёт реку и долину Лаклан и все другие географические объекты, названые производными от его имени, которое создало его неутомимое воображение.

       Возможно вам придёт в голову, что после Маккуори неназванных географических объектов практически не осталось - так оно и есть, но один из приемников Маккуори, Ральф Дарлинг, тоже умудрился воткнуть свое имя на карты повсеместно. В Сиднее вы найдете залив Дарлинг, улицу Дарлинг Драйв, остров Дарлинг, мыс Дарлинг, районы Дарлингхёрст и Дарлингтон. Помимо Сиднея о скромном существовании Дарлинга напоминают низменности Дарлинга, горный хребет Дарлинг, бесконечное множество Дарлингтонов и крупная река Дарлинг. Всё, что не названо в честь Маккуори или Дарлинга, названо Хантер или Мюррей. И всё это создаёт страшную путаницу.

       Если ни одно и то же повсеместно повторяющееся название, так огромное количество похожих наименований. На севере есть полуостров Кейп-Йорк, а на западе – полуостров Йорк. Два выдающихся первооткрывателя 19 века носили имя Стюрт и Стюарт, и их имена можно встретить везде, поэтому на загруженных развязках, где действовать надо быстро и расторопно, приходится тормозить, чтобы разобраться: «Нам нужна трасса Стюрта или Стюарта?» А так как обе трассы начинаются в Аделаиде и заканчиваются через четыре тысячи километров в диаметрально противоположных точках, то к выбору шоссе нужно подойти серьезно.

       Я размышлял о путанице с названиями и памятниками Лаклану Маккуори всё следующее утро, так как провел большую его часть, путаясь в лабиринте первых и в поисках вторых. Видите ли, я взял на прокат машину и пытался выбраться из сбивающего с толку, бесконечно растянутого Сиднея. Согласно телефонному справочнику, в Сиднее 784 жилых района и жилых кварталов, получивших собственные названия; возможно мне кажется, но я, в бесполезной попытке отыскать не застроенный домами уголок Сиднея, проехал через них все. Через некоторые районы я проехал дважды – рано утром, а потом ближе к обеду. Когда я уже подумывал бросить машину на одном из углов Парраматты –мне приглянулось это название, да и люди уже начали узнавать и приветливо махать мне рукой – город выплюнул меня, как попавшую в рот мошку, и я с удовольствием обнаружил себя на нужной мне дороге, ведущей в Литгоу, Басраст и следующие за ними населённые пункты. Я ощутил веселое головокружение, которое приходит, когда вы оказываетесь на новом и неизведанном континенте.

       В течение нескольких последующих недель я планировал проехаться по, как я её называю, «цивилизованной Австралии», занимающей правый нижний угол континента от Брисбана на севере до Аделаиды на юго-западе. Эта территория занимает пять процентов от всей площади Австралии, но на ней проживают около восьмидесяти процентов всего населения, и практически все крупные города тоже расположены здесь (Брисбан, Сидней, Мельбурн, Канбера и Аделаида). На всём огромном континенте это единственное место, условно пригодное для обитания. Из-за своей изогнутой линии побереже, больше прикован к суше, нежели чем к побережью. Первым делом я направился в Канберу – занимательную, построенную наподобие парка и, что весьма любопытно, слегка пренебрегаемую австралийцами столицу; затем, по дороге в удаленную Аделаиду, я пересеку 1200 километров пустынных пейзажей, чтобы в конечном итоге достигнуть Мельбурна, где меня – упрямого странника с въевшейся пылью дорог – ожидают друзья, которые вытащат меня в давно обещанное путешествие по кишащими змеями, неисхоженными туристами Викторианским лесами - безмерно стоящим того, чтобы туда отправиться.ье часто сравнивают с бумерангом, но мой интерес, на самом делДа и на пути туда есть на что посмотреть. Я сгорал от нетерпения.

       Сперва мне нужно пересечь живописные и долгое время считавшиеся непроходимыми Голубые горы, расположенные к западу от Сиднея. Горы не выглядят непомерно сложной задачей: они мягко и равномерно укрыты зеленым плащом и всего лишь незначительно возвышаются над равниной. Но на самом деле, они изрыты коварными ущельями и каменистыми каньонами, местами они уходят перпендикулярно вниз на несколько сот метров, а вся эта милая растительность при ближайшем рассмотрении оказывается чрезвычайно спутанной и непроходимой. Голубые горы стали непреодолимой преградой для дальнейшей экспансии в первые четверть века европейской колонизации. Экспедиции раз за разом пытались найти дорогу, чтобы их пересечь, но каждый раз возвращались ни с чем. Даже если удавалось проложить путь сквозь глухие заросли, то прорваться сквозь извилистые ущелья было невозможно. Уоткин Тенч, командир одной из экспедиций, доложил с объяснимым раздражением, что он со своими людьми часами искал дорогу, чтобы выбраться из одного невероятно глубокого ущелья, и только добравшись до вершины они обнаружили, что находятся в противоположной стороне от того места, куда они намеревались попасть.

       В конечном итоге, Грегори Блэкслэнду, Уильяму Чарльзу Уэнтворту и Уильяму Лоусону удалось прорваться сквозь непроходимый массив, к концу пути они пришли обессиленными, ободранными и, как Уэнтворт мрачно заметил, измождёнными «страдающим желудком» (позднее он говорил об этом при каждом удобном случае до конца своей долгой жизни). Переход занял 18 дней, но как только они добрались до воздушных высей горы Йорк, они были вознаграждены за всё великолепными пейзажами, невиданными ранее белыми людьми. У их ног, куда хватало глаз, развернулся солнечный, золотой рай - зелёный материк, которого хватило бы, чтобы прокормить миллионы. Австралия могла бы стать могущественной страной. Когда они вернулись в Сидней, новость стала сенсацией. Дорога сквозь глухие заросли была прорублена менее чем за два года, и началось продвижение на запад Австралии.

       Современная Великая западная автомагистраль, как ее помпезно и несколько романтично именуют, проходит почти точно по тому же самому маршруту, которым прошли Блэкслэнд и его компания около двухсот лет назад. Дорога, несомненно, выглядит впечатляюще. Она поднимается вверх и ведет через горы, большую часть пути проходя по узким перешейкам, где нет места для широкой современной дороги. Крутые повороты, непредусмотренная возможность расширения Великой западной автомагистрали – всё этобыло рассчитано на эпоху, когда автомобилисты надевали авиаторские очки и заводили автомобиль, крутя ручку, чтобы завести двигатель. В нестоль удаленном прошлом я проезжал по этим местам на Индо-тихоокеанском экспрессе, но тогда виды из окна меня не впечатлили – проблески пейзажей появлялись на мгновение сквозь высаженные забором эвкалипты, и тут же экспресс, который то и дело погружался в непроходимые заросли, менял направление, и они исчезали – но так, как я был погружен в изучение поезда, меня это не особо волновало. Поэтому я с удовольствием любовался горами в близи, особенно прекрасны были сказочные виды, открывающиеся в местности под названием Катумба.

       Увы, удача была не на моей стороне. Пока я ехал по коварным горным дорогам на встречу с удалённой вершиной, мелкая изморось начала крапать на лобовое стекло, клубящийся туман заполнил пространство между кунонивыемыми деревьями и сассафрасами, которые маячили по обе стороны дороги. Довольно скоро туман загустел и стал напоминать дымовую завесу. Мне никогда не приходилось подпадать в такой густой туман. Через несколько мгновений у меня возникло ощущение, что я веду небольшой самолет сквозь облака. Перед глазами у меня был капот, а потом только белая пелена. И это всё, что у меня было, чтобы не выехать на встречную полосу; дорога была нелепо узкой и извилистой, и при такой видимости каждый неожиданный поворот я встречал вскриком удивления.

       Наконец я добрался до Катумбы, где туман был, кстати, ещё хуже. Город растворился, и на его месте остались только жутковатые силуэты домов, которые изредка выплывали из серой массы, подобно пугалам в карнавальную ночь. Двигаясь со скоростью не больше чем пять километров в час, я дважды чуть не въехал в припаркованные машины. Не имею ни малейшего представления, зачем я прямиком поехал на смотровую площадку «Эхо», но раз уж я приехал в эту глушь, то решил припарковаться и выйти посмотреть. Не удивительно, что кроме меня там никого не было. Я подошёл к перилам, облокотился на них и огляделся, так как это принято делать на смотровых площадках. Передо мной без единого движения стояла бездонная, непроницаемая белая пустота, впрочем, как это обычно бывает во время туманов. К моему удивлению, из пелены возникла пожилая супружеская пара, одеты они были щеголевато и основательно, так как если бы они собирались провести здесь зиму. Оба передвигались нетвёрдой походкой, но из них двоих мужчина выглядел особенно неустойчиво: одной рукой он опирался на трость, а другой на жену.

       Поравнявшись со мной, они с удивлением заметили меня. «Сегодня ничего не видать,» - рявкнул мужчина так, как будто это была моя вина. По тому как громко он говорил, я догадался, что он туг на ухо. «Туман будет висеть еще 36 часов, - с уверенностью сказал он, - фронт низкого давления на Тихим океане. Частое явление.» Он глубокомысленно кивнул, присоединился ко мне, и мы вместе стали наблюдать за пустотой.

       Его жена послала мне еле заметную улыбку, в которой одновременно были просьба о снисхождении, рассказ о многолетнем терпении и немного грусти. «Может немного погодя прояснится,» - предположила она с надеждой в голосе.

       Он посмотрел на неё так, как будто она сообщила ему, что собирается покакать прямо здесь на асфальте. «Проясниться? Никогда это не проясниться. Это фронт низкого давления над Тихим океаном.» В течение некоторого времени он смотрел на неё так словно вот-вот ударит её своей палкой.

Однако это не повлияло на её жизнерадостный настрой.

- Разве ты не помнишь, как небо прояснилось, когда мы были на Банбури? - спросила она.

- Банбури? - недоверчиво переспросил он, - Банбури? Это совсем в другой части континента. Это абсолютно другой океан, черт его побери. О чём ты говоришь? Ты в своём уме?

 Неожиданно для себя я опознал его акцент. Он был из Йоркшира, ну или когда-то в далёком-далёком прошлом он был из Йоркшира.

- Тогда совсем не выглядело так, как будто погода может улучшиться, - сказала она, обращаясь ко мне как к более приветливому собеседнику, - а затем распогодилось и ...

- Женщина, это другой океан! Ты что не только глупая, но и глухая?

 Было очевидно, что это то, о чём они между собой разговаривают на протяжении многих лет.

-В Индийском океане совсем другие метеорологические условия. Совсем другие. Это и дураку понятно, - он помолчал долю секунды, а затем прибавил, - Я полагал, что мы собирались выпить чашечку чая.

- Мы собирались, дорогой, но мне показалось, что неплохо было бы немного пройтись перед этим, - очень умело она вернула его в прежнее расположение духа.

- Пройтись? Зачем? Ни черта же не видно. Ты что слепа, точно также как глуха и глупа? Ближайшие 36 часов здесь не распогодится.

- Я знаю, дрогой, но...

Через несколько мгновений они были всего лишь голосами, доносившимися сквозь белую завесу, а затем и голоса исчезли.

Планируя подольше побыть в этих местах, я остановился на ночь в Блэкхите, маленькой деревеньке, окруженной лесом и расположенной несколькими километрами ниже Катумбы. Когда я глянул в окно перед тем, как лечь спать, то последнее, что я там увидел было свет от фар машины, медленно двигавшейся по автостраде, и мир, покрытый толстым одеялом серой мглы. Выглядело это совсем не обнадеживающе.

Представьте мое удивление, когда я проснулся и обнаружил свою кровать в лучах солнечного света - солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев. Я открыл дверь в мир, наполненный золотым светом, светом таким ярким, что он на мгновение меня ослепил. Птицы пели экзотическими голосами. Я не стал терять ни мгновения и вернулся обратно в Катумбу.

Вид со смотровой площадки «Эхо» был выдающимся: просторная долина, покрытая зеленью лесов и разбитая на интервалы скалами с прямоугольными или изломанными остроконечными вершинами; и всё это наполнено всепоглощающей, величавой тишиной. Небо было насыщено голубым и безоблачным. Уже в 9 утра с уверенностью можно было сказать, что день будет очень жарким. Около полутора часов я гулял по склонам гор, наслаждаясь видами из разных точек, под разными углами, я посмотрел водопады и закрученные ввысь песчаные скалы, известные как «Три сестры», и в конце концов безмерно довольный я направился обратно в деревню, чтобы выпить кофе.

В 1930-ых 40-ых годах Катумба была популярным убежищем для элегантных и разборчивых людей. Она отличалась от вульгарных пляжей наподобие Бондай или каких-либо других, где всегда присутствует вероятность наткнуться на юных Брюсов и Ноэлей, которые оголяются гораздо больше, чем полезно для здоровья или пристало в их возрасте, или на мужчин, использующих крепкие выражения. Развлечения в Катумбе были более рафинированы: прогулки в лесу, терапевтические ванны с гидромассажем, танцы под аккомпанемент оркестра вечерами. Нынешняя Катумба в отчаянии цепляется за то, что осталось от былой славы. По главной улице разбросано небольшое количество домов в стиле арт-деко, особенно прекрасен замечательный старый кинотеатр, хотя большинство из этих построек, включая кинотеатр, были в нерабочем состоянии.

Я купил газету и отправился в кафе. Меня всегда удивляет, что туристы редко себя утруждают чтением местных газет. Лично для меня нет ничего более увлекательно - определенного ничего более увлекательного из того, что вы бы могли делать в общественном месте с чашечкой кофе в руке - чем чтение газет, изданных где-то на краю земли, и публикующих статьи о жизни, о которой вы практически ничего не знаете. Обнаружить то, что люди поглощены делами и событиями, которые не имеют никакого отношения к вам лично, весьма успокаивает. Я обожаю читать о скандалах, в которые вовлечены министры, имена которых я никогда не слышал, о преступниках, разыскиваемых в населенных пунктах с блеклыми и незначительными названиями, истории о известных артистах и мыслителях, имена которых никогда не достигали моего слуха, и я вынужден верить в их таланты со слов журналистов. Ко всему этому ещё стоит прибавить, что я люблю изучать рекламные приложения, чтобы понять, что модно носить на пляж в этой точке мира, или что новенького есть для кухни, и что бы я мог купить, если бы у меня были 400 тысяч австралийских долларов и причина, чтобы поселиться в Даббо или Вуулуумаалуу. Есть в этом что-то привлекательное, почти преступное, практически как рыться в шкафу незнакомца. Как еще можно получить столько удовольствия всего за пару монет?

В этот раз я увлечённо читал дело о клевете: два министра возбудили дело против издателя, опубликовавшего книгу, содержащую непристойные и, как было доказано, необоснованные обвинения в сексуальных домогательствах давно минувших дней. С каждым днём суд всё более напоминал бодрящий фарс. Всего несколько дней назад бывший лидер оппозиции взял слово и, безо всякой видимой для человека в здравом уме причины, начал вспоминать животрепещущие истории о неуместном сексуальном поведении других министров, которые не были никак связаны с обсуждаемой книгой или данным судебным разбирательством. Но прежде всего, в этой истории мне показался занимательным тот факт, что по странному стечению обстоятельств, обоих министров, вовлеченных в процесс, звали Аббот и Костелло.

Как раз, когда я был поглощён чтением, я услышал знакомый голос, громко и недовольно произносящий: «Это не клубничное варенье. Это варенье из черной смородины.»

Я поднял глаза и увидел моих маленьких друзей, с которыми я повстречался день назад. Без шляп, пальто и шарфов он выглядели еще более хрупкими и миниатюрными. Все их вещи были аккуратно сложены и размещены на стуле позади их, словно дожидаясь момента, когда их перенесут в шкаф. Я подумал, что они носят всю эту одежду не столько для тепла сколько для того, чтобы заполнить свой день, надевая её и снимая.

- У них нет клубничного варенья, котик, - отвечала его жена голосом на тон ниже, - Девушка объяснила мне, что у них осталось только варенье из черной смородины и мармелад.

- Я не хочу ни то, ни другое.

- Ну так не ешь ни то и ни другое, - было сказано с едва уловимым оттенком усталости.

- Но, варенье уже на моем тосте.

- Нет, дорогой. Это мой тост. Тебе я заказала донатс с вареньем.

- Донатс с вареньем? С вареньем донатс? Ты что ненормальная? Я не ем донатсы с вареньем. А чай – холодный.

Я склонился над газетой, делая вид, что читаю, но, выходя из кафе, я поприветствовал своих старых знакомых. Он, похоже, не имел даже смутного представления о том, кто я таков. Я обратил внимание, что донатс с вареньем был уже уничтожен, и только совсем маленький кусочек виднелся на тарелке.

- Это молодой человек, которого мы встретили на смотровой площадке,- пояснила жена, но всё внимание её мужа было направлено на донатс: он пытался подцепить ложкой оставшийся кусочек, и ему было не до меня.

- Ясная погодка, - заметил я жизнерадостно.

- Так часто случается, - сказал мужчина, слегка кивнув, и взглянув на меня прибавил, - я говорил, что это не будет длиться дольше 36 часов.

- С нами уже случалось такое в Банбери, - прибавила жена, - сначала был непроглядный туман, а потом в одно мгновение он рассеялся, и небо прояснилось. Ты помнишь, дорогой?

- Тише, - ответил её пожилой супруг с раздражением. Подталкивая ускользающее варенье пальцем, он поддел его ложкой и отправил в рот с видом безграничного удовольствия, - тише.

И опять в путь. После Блэкхита дорога, извиваясь, пошла резко вниз и перед тем, как уйти в покрытые травой плоскости, ведущие к Басрасту, прошла через раскинувшийся у подножия гор Литгоу. Сейчас я находился в сельской местности, известной геологам как бассейн Мюррей-Дарлинг. Равнины по обеим сторонам были покрыты высокой белесой травой, которая вяло колыхалась, на обочинах росли лютики, и всё это купалось в ярких, сладчайших солнечных лучах. Время от времени встречались величественные деревья, бросавшие тень на белые фермерские домики. Не было ни одного эвкалиптового дерева. Я с таким же успехом мог бы находиться в американской глубинке.

Приветливый мир, где я теперь находился, был не на столь девственен, как полагал Бакслэнд и его кампания, оглядывая его с высот, находящихся у меня за спиной. Когда первопроходцы вышли из горных лесных кущ, они обнаружили стадо коров - около сотни голов, мирно пасущихся и жующих длинные стебли травы – все они были потомками тех коров, которые исчезли в Сиднейской бухте годы назад. Случилось следующее: коровы обошли горы южнее и прошли через переход. «Почему за 25 лет тоже самое не произошло с людьми?» – это вопрос, которые редко задают, и на которой еще предстоит найти ответ.

Плодородные равнины были не столь бескрайними, как считали первопроходцы. Земля, пригодная для пастбищ, простиралась в глубь материка всего на несколько километров от береговой линии, но даже это расстояние зависело от удручающих капризов природы. И всё еще зависит. Все эти равнины были залиты стремительными потоками воды во время наводнений в 1989, 1990, 1992, 1995, 1996 и 1998 годах. В то время как в течение пяти лет бесконечные потопы заливали равнину Нянган, в городе Кобар, находящемся в 130 километрах к западу, не выпало ни одной капли дождя. И если я до сих пор всё еще не совсем ясно передал, то подчеркиваю еще раз – всё это происходит в одной и той же стране.

Самое удивительное это то, насколько тщательно эта земля выдавала себя за восхитительно гостеприимное местечко. Фермы были аккуратно ухоженными, города, через которые мне довелось ехать, пронизывала атмосферой уюта и достатка. Невозможно было поверить, что четырех миллионный метрополис располагается совсем недалеко за холмами. У меня было ощущение, что я оказался в затерянном, независимо от всех функционирующем мире. Здесь было то, с чем мне не приходилось встречаться уже много лет. Заправки со старомодными насосами и отсутствием навеса, так что заправляться приходилось под лучами палящего солнца – я уверен, что Бог изначально задумал заправки именно такими. Металлические ветряные мельницы наподобие тех, что стояли повсюду на канзасских фермах. Крошечные города, населённые людьми, спешащими по своим делам, кивающими друг-другу в знак приветствия. Со временем ко мне пришло озарение – я находился в глубинке на Среднем Западе Америки, но это был Средний Запад многолетней давности. Короче говоря, я с наслаждением и теплотой в сердце открыл, что за пределами больших городов в Австралии всё ещё 1958 год. Это кажется невероятным, тем ни менее так оно и есть. Я ехал по дорогам своего детства.

Частично это ощущение было вызвано слепящим солнцем. Всё было заполнено чистым, нерассеянным светом, который может литься только из невероятно ультрамаринового неба, и который трудно выдержать даже асфальтированным дорогам; этот свет превращал все удалённые отражающие поверхность в нестерпимо блестящие пятна. Вам приходилось видеть, как ярко светит солнце в особенно ясные дни и заставляет сиять самые обыденные предметы и пейзажи особенными красками, так что дома и строения, мимо которых вы обычно проходите, заставляют вас остановиться своим неожиданным очарованием? Так вот, у них в Австралии это сияние случается практически каждый день. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что точно такой свет я видел летом в Айове, когда был ребенком, и я с удивлением понял, как много лет прошло с того момента, когда я последний раз видел это сияние.

Частично, разумеется, это было связано и самой дорогой. Большинство австралийских автомагистралей двухполосные, и это делает всё абсолютно другим. Когда вы едете по магистрали, вы не отрезаны от мира, как когда вы едете по скоростным дорогам, но являетесь частью его, связаны с ним. Пейзаж во всех его подробностях – у вас перед глазами, на расстоянии вытянутой руки, а не размытый и неприятно помпезный задний план. Это полностью меняет картину мира. И нет никакого смысла спешить, потому что это приведет лишь к тому, что через какое-то время вы обнаружите себя в нескольких метрах позади старого грузовика, перевозящего кур. Так может лучше неспеша наслаждаться видами из окна? Поэтому нет всей этой сумасшедшей, бессмысленной спешки: мне нужно обогнать вон того чувака, мне нужно протиснуться вперед, мне нужно сделать еще пару километров – всё это делает дальние поездки утомительным и страшно раздражает. Когда вы наконец добираетесь до города– это событие. Вы не несётесь, а медленно и величаво скользите вперёд подобно морскому параду, настолько медленно, что вы можете кивнуть прохожим или разглядеть ассортимент товаров в магазинах вдоль главной улицы. «О, это неплохая цена для мужской рубашки двойной вязки, - заметите вы вдумчиво, или же, – а раскладные стулья были дешевле в Басрасте.» Я думаю не нужно пояснять, что это это вы разговариваете сами с собой. Иногда, честно говоря, довольно часто, вы останавливаетесь, чтобы выпить кофе и побродить по магазинам.

Потом вы опять выезжаете на трассу, и первое что вы делаете это набираете скорость немного более той, что требуется – просто срабатывает инстинкт, и упс... За поворотом вы оказываетесь в хвосте у смердящего, нагруженного под завязку грузовика медленно взбирающегося в гору. Вы сбрасываете скорость и расслабляетесь. Положив руку на открытое окно машины, вы, придерживая руль кончиками пальцев, мягко крутите баранку. Уже много лет вы не водили так машину. Так - вы водили машину, когда были подростком. Вы совсем забыли, что вождение может приносить удовольствие. Я обожаю это чувство.

В дополнение к старомодности австралийских дорог я обнаружил, что радиостанции в маленьких городах специализируются на прошлогодних музыкальных новинках. И я не имею в виду музыку 60-х или 70-х, а музыку гораздо более ранних периодов. Австралия это, наверное, последняя страна в мире, где есть вероятность, включив радио, услышать Пегги Ли или Джулию Лондон, и вполне возможно услышать даже Жизель МакКензи, чья популярность в 50-х может быть объяснена только обаятельной улыбкой и везением родиться в эпоху дискриминации. Это было бы преувеличением делать столь огульные обобщения в отношение австралийских провинциальных радиостанций, тем более, что я слушал их всего каких-то там шесть или семь тысяч часов, возможно, я упустил что-то стоящее, но я всё таки скажу: когда все современные памятники рассыпятся в пыль, когда беспощадная рука времени сотрёт все следы двадцатого века, можно быть уверенным, что в каком-нибудь провинциальном австралийском городке найдётся диджей, который скажет: «А это была Дорис Дэй с её классическим хитом «Кве Сера, Сера.» Мне это даже очень нравится.

Нравилось. Неделю или около того.

И так я проехал через Литгой, Басраст, Блэйней и Линдхёст и в конечном итоге во второй половине дня прибыл в Ковру – небольшой и опрятный населённый пункт, расположенный в долине Лаклан на берегу реки Лаклан, названных в честь нашего старого приятеля господина Маккуори. О Ковре я ничего не знал, но моментально обнаружил, что её название в истории Австралии связано с позорным побегом в Ковре.

Во время второй мировой войны в Ковре находился крупный лагерь военнопленных. В одной части лагеря находились две тысячи итальянцев, а в другой – две тысячи японцев. Итальянцы были образцовыми заключёнными. Преодолев чувство разочарования, вызванное их насильственным отчуждением с мест ведения боёв и размещением их вдали от грохота орудий, в солнечном месте, они обжились и стали извлекать плюсы из сложившегося положения. Они так искусно скрывали свое разочарование, что некоторым могло даже показаться, что они искренне радуются сложившейся ситуации. Они работали на местных фермах практически без охраны. А их офицеры – я особенно люблю этот момент – вообще передвигались без конвоя. Они могли свободно встать и пойти куда бы они не захотели, единственное требование, которое им предъявлялось, было закрывать плотно двери, чтобы не напустить мух. Зачастую их можно было увидеть направляющимися в Ковру за пачкой сигарет или газетой, а возможно, и чтобы пропустить стаканчик другой в гостинице «Лаклан».

Японцы представляли собой мрачный контраст поведению итальянцев. Они отказывались работать и даже не шли на контакт. Многие из них назывались вымышленными именами, настолько было постыдным для них находиться в плену. В августе 1944 года, в полночь, курьезно и трагически 1100 из них совершили попытку массового самоубийства: вырвавшись из своих бараков с криком «банзай», они набросились на сторожевой пост, размахивая бейсбольными битами, ножками стульев и всем, что им пришло в голову использовать в качестве оружия. Ошарашенные охранники начали стрелять по толпе, но силы были неравными. Через несколько минут 378 военнопленных скрылись в окрестных лесах. Непонятно, на что они рассчитывали. Потребовалось девять дней, чтобы взять их в кольцо. Некоторым из них удалось уйти на расстояние 25 километров. В результате погибло 231 человек и 112 были ранены. Среди австралицев – трое погибло в день побега и еще четыре во время поиска и поимки.

Эта история увековечена в фотографиях и стендах, размещенных в туристическом центре Ковры, который, нужно отметить, был замечательным: в одной из его задних комнат был расположен небольшой кинозал – и это один из самых замечательных кинозалов, который мне доводилось видеть вообще, и разумеется, из тех, что мне доводилось видеть в маленьких провинциальных городках, расположенных в тьмутаракане.

За стеклом, на небольших подставках, были выставлены предметы, принадлежащие военнопленным: книги, дневники, пара фотографий в рамочках, бейсбольная бита и перчатка, пузырёк от лекарства, японская настольная игра. Как только я вошёл, свет автоматически сменился на приглушенный. Заиграла вводная музыка, а затем - это была самая завораживающая часть программы – с одной из фотографий сошла молодая девушка, размер её не превышал 15 сантиметров, она, передвигаясь от одного экспоната к другому, рассказывала о Ковре в 1940 году и о побеге военнопленных. У меня отвисла челюсть. Она не просто передвигалась от предмета к предмету, а вступала с ними во взаимодействие во время своего повествования – она обходила вокруг книжных стопок и облокачивалась на подставки. Как вы, возможно, догадываетесь, я попытался рассмотреть её с близкого расстояния и могу вам с уверенностью сказать – не имеет значения насколько близко вы находитесь к стеклу стенда (а я практически впечатался в него носом, как делают дети, когда хотят кого-то рассмешить), разгадать в чём тут фокус всё равно невозможно. Её тело имело чёткие очертания, она была в полном цвете и очаровательно произносила текст – передо мной была привлекательная трёхмерная девочка 15 сантиметров. Я уже много лет не видел ничего более захватывающего. Было очевидным, что скорей всего это была проекция, подаваемая от куда-то снизу, но у этой проекции не было никаких изъянов, не было прерывистости, не было грубости в очертаниях или искажений. Для проекции она была невероятно реальной. Она была маленьким голограммным совершенством. Сама история не стоила и ломаного гроша – взывающая к сочувствию и информативная, как и все такого рода истории. Я просмотрел её от начала до конца три раза и при этом не переставал удивляться.

- Здорово, правда? – сияя обратилась ко мне наблюдавшая за тем, как я вышел из демонстрационного зала с удивлённым лицом, смотрительница музея.

- Не то слово!

Догадываясь о моих вопросах, она протянула мне ламинированную карту с объяснением устройства. Стенд создала сиднейская компания, которая использовала оптический прием, известный человечеству ни менее века. Трюк заключается в том, что изображение проецируется на стекло, искусно установленное так, чтобы его не было видно зрителю. Но самый фокус был в том, чтобы с виртуозной точностью наложить движение актрисы на экспонаты. Наверняка, на это ушло несколько месяцев. Результат был потрясающим.

Я не могу промолчать. Когда им удастся придумать, как заставить маленьких девушек танцевать у вас на коленках, они проснуться миллионерами.

К концу дня я оказался в небольшом сельском городке под названием Янг, который находится в шестидесяти километрах от Ковры и Олимпийской трассы по направлению к Канбере и был весь засажен сливами и вишнями. Я снял комнату в мотеле на одной из боковых улочек недалеко от центра. Владелец, спортивного вида парень в шортах и в рубашке с короткими рукавами, прочитал мое имя на регистрационной карте и сказал: «Добрый день, Бил. Добро пожаловать в Янг,» - и энергично схватил меня за руку и начал её трясти, как если бы совершал ритуал обращения меня в секретное сообщество. Насколько я могу об этом судить, дружелюбие австралийцев всегда искренне и спонтанно, и это никогда не перестает меня удивлять и вызывать восхищение. Никогда ранее владельцы мотелей не пожимали мою руку с таким энтузиазмом, искренне радуясь тому, что судьба свела нас вместе. «Рад, что ты остановился у нас,» - сказал он, всё ещё тряся мою руку.

- Меня зовут Брюс, - сказал он, ну или что-то в этом роде, но я не уловил, так как он практически оторывал мне руку, и я был не в состоянии следить за беседой.

- Добрый день, Брюс, - неуверенно сказал я, - меня зовут Бил.

- Да, Бил, мы это уже выяснили, - ответил он и резко отпустил мою руку, - твоя комната номер шесть.

Я взял ключ, нашёл свою комнату, отпер дверь и вошёл в неё. Комната, вплоть до мелких деталей, выглядела так, как будто всё ещё шёл 1958 год. Я не имею ввиду, что её переоснащением никто с 1958 года не занимался, или что-либо еще резко-неуважительное. Я просто констатирую, что внутри комнаты был 1958 год. Стены были обшиты сосновыми панелями. Телевизор был с круглой ручкой переключателя каналов. Сидение в туалете - обернуто бумагой с надписью «продезинфицировано». В комнате я нашёл две открытки с видом гостиницы и бумажный пакет, на нём было предупреждение, что это для моего удобства, и просьба складывать туда несмываемый в туалете мусор. На пакете была изображена женщина (подсказка, что, по всей видимости, пакет предназначен для женских «личных» вещей, а не, скажем, для кукурузных огрызков или мелких деталей двигателя). Женщина вполне могла бы сойти за Джун Кливер[1]. Я был невообразимо счастлив. Я бросил свою поклажу и отправился в плавящийся в предзакатном жаре город. Теперь я мог наблюдать пятидесятые повсеместно. Я заметил, что даже на дорожном знаке «осторожно дети» дети изображены в униформах, которые были в ходу в пятидесятых: девочка в пышной юбке и мальчик в шортах, наподобие силуэтного изображения Дика и Джейн[2].

Если судить поверхностно, то Янг совсем не выглядел точной копией городов, в которых мне пришлось расти. Невероятно широкие улицы (в провинциальных городах Австралии очень любят, чтобы улицы были внушительно широкими), красные жестяные крыши, металлические козырьки над тротуарами, которые как поля шляпы опоясывают каждое коммерческое здание – всё это было несомненно австралийским. Но то, как всё вокруг было устроено, и атмосфера, которой всё было наполнено, делало Янг до боли знакомым. В этом городе, выезжая по делам,  ехали в центр города и оставляли машину, припарковав на обочине дороги Центральной улицы. Одно это ввело меня в ступор на несколько минут. Я совсем забыл о той эпохе, когда парковка на обочинах центральной улицы была общественной необходимостью. Я шёл по улице, находясь в состоянии полной эйфории. За исключением банков и торговых центров, весь бизнес был местного происхождения, со всей присущей ему уникальностью и стилем подачи. Здесь были магазины, которых мне не доводилось видеть уже много лет – починка и электротовары, выпечка, сапожная мастерская, чайная, иногда в них можно было найти самое немыслимое сочетание товаров. На противоположном конце центральной улицы, я наткнулся на нечто столь необычное, что это заставило меня остановиться и изменить маршрут.

Я обнаружил магазин, специализирующийся на товарах для питомцев и порнографической продукции. Я не шучу. Я сделал шаг назад, чтобы прочитать вывеску, затем заглянул в окно, и в конце концов зашёл внутрь. Это был малюсенький магазин, и я был его единственным посетителем. В глубине магазина, на небольшом возвышении за стойкой кассы, сидел мужчина и читал газету. Он не поздоровался и даже не подал вида, что он меня заметил, и это выглядяло совсем не по-австралийски и показалось мне странным, пока мне не пришло в голову, что он проявляет тактичность. Могу предположить, что большинство его клиентов ведут себя именно так, как делал это я: ходят кругами в чрезвычайной задумчивой заинтересованности кошачьей мятой или порошками от блох, время от времени останавливаются, чтобы изучить этикетку на рыбьем корме или чем-то в этом роде, и как бы невзначай оказываются в глубине магазина, в отделе, где дыхание учащается. Как ни странно, но я повёл себя именно так. Секция для взрослых была оборудована в отдельную комнату с деревянной перегородкой на входе. Когда я подошёл к перегородке, то услышал негромкий электрический звук, наподобие того, что раздается, когда офисные двери открывают дистанционно, после чего перегородка раскрылась передо мной. Я в изумлении огляделся по сторонам. Мужчина был всё так же поглощён чтением газеты. Казалось, что он вообще не знает, что я нахожусь в его магазине, не говоря уже о том, что я стою на входе в порно-рай. Я глупо улыбнулся и уже было собирался подойти к нему и разъяснить, что он только что совершил вполне объяснимую, но нелепую ошибку, что я совсем не являюсь доведенным до отчаяния извращенцем, остро нуждающимся в печатной порно-продукции, что на самом деле я респектабельный путешественник и писатель, зашедший в его магазин, привлечённый необычной комбинацией его товаров. Затем мы с ним вместе посмеёмся и, возможно, даже обменяемся почтовыми адресами.

Затем мне пришло в голову, что если я куплю что-нибудь, я не утверждаю, что я буду здесь что-нибудь покупать, но нельзя забывать, что я всё ещё ничего не купил своим детям, то мне меньше всего хотелось бы, чтобы моя визитная карточка красовалась у него на стенде. Мне также пришло в голову, что найти неожиданную взаимосвязь между двумя несочетающимися товарами это моя прямая обязанность. Может быть «уход за домашним животным» обозначает нечто совсем иное в австралийской провинции. Не говоря уже о «любителе собак». Я предполагал, что полки внутри помещения могут быть заполнены печатной продукцией с игривыми анималистическими названиями – «Племенной бык», «Кнут и ошейник», «Овечьи шалости». Чем чёрт не шутит? Найти взаимосвязь было определенно моей обязанностью, поэтому я придал лицу серьезное, вдумчивое выражение и прошел сквозь перегородку.

На самом деле я никогда не был в подобных заведениях раньше, и, когда я говорю это, я не имею ввиду порномагазины с зоологическим профилем. Я имею ввиду самые обычные магазины для взрослых, и, надо признаться, что я был поражён. Там внутри всё было про людей, а не про животных. И я не хочу делать никаких более детальных комментариев по этому поводу, но глубине зоомагазина города Янга определённо был не 1958 год. И это всё, что я могу сказать по этому поводу.

II

Несмотря на то, что находка зоомагазина, специализирующегося на порнопродукци, необычайно порадовала меня, цель моего визита в Янг была более возвышенная. Мне необходимо было посетить музей, посвященный периоду расцвета города, когда он был известен как поселение золотоискателей - Лэмбин Флэт. В день прибытия идти в музей было уже поздно, но я нарисовался перед дверьми музея ещё до 9 утра следующим утром, и обнаружил, что музей откроется только в 10.

Я не люблю терять время понапрасну, поэтому решил заполнить ожидание, отправившись позавтракать в кафе в центре города, и подготовиться к посещению музея, немного почитав о нём. Спустя десять минут меня можно было найти сидящим с чашечкой кофе и ожидающим яичницу с беконом в пустующем заведении на главной улице Янга, одновременно я перелистыва здоровенное сочинение об истории Австралии авторства Кларка Мэнинга, которое приобрел несколькими днями ранее в Сиднее.

История золотодобычи в Австралии это прекрасная, добрая сказка. Начинается она историей о Эдварде Харгрэйвзе, приехавшем в Сидней из Калифорнии в 1849 году, чтобы разбогатеть. За два года поисков он не обнаружил ничего, кроме грязи, зато он заметил, что золотонесущие земли Калифорнии жутко похожи на земли Нового Южного Уэльса, расположенные по другую сторону Голубых гор – речь идёт как раз о местах, где я сейчас путешествовал.

Он поспешил обратно в Австралию, пока эта же мысль не осенила кого-то еще, и начал поиск в руслах рек неподалёку от Оранджа и Басраста, и вскоре обнаружил золото в промышленных масштабах. Спустя месяц после того, как это случилось, около тысячи людей роились в этой местности, переворачивая камень за камнем и внимательно простукивая поверхность земли. Как только им стало ясно, что именно они ищут, они стали обнаруживать золото повсюду. Австралия купалась в золоте. Один абориген, работавший на ферме, споткнулся о глыбу и нашёл слиток золота весом 35 килограмм чистого металла – до этого никто даже не мог представить, что возможно найти такое количество золота разом. Этого золота могло бы хватить на то, чтобы прожить всю оставшуюся жизнь в царственной роскоши, но нашедший его был аборигеном, и ему не позволили оставить золото себе. Слиток остался во владении владельца участка земли.

Как только золотая лихорадка начала стихать, золото, в ещё большем количестве, обнаружили на граничащих территориях новообразованной колонии Виктория. Австралию охватила золотая лихорадка, по сравнению с которой золотая лихорадка в Калифорнии была жалкой и неубедительной. Численность населения в городах и поселениях резко сократилась, так как вся рабочая сила отправилась на поиски золота. Из магазинов исчезли продавцы. Полицейские покинули свои посты. Жёны приходили домой, чтобы найти на столе записку и отсутствие фургона. По предварительным подсчётам, на конец года половина мужского населения в Виктории мыла золото, и еще тысячи съезжались в Викторию на поиски с других стран.

Золотая лихорадка изменила судьбу Австралии. До неё врядли кого можно было убедить поселиться на далёком континенте. После неё - началось массовое переселение изо всех уголков земного шара в Австралию. Менее чем за 10 лет Австралия приняла около 600 тысяч новоприбывших, что более, чем удвоило её население. Основной прирост населения пришёлся на Викторию, где были самые богатые золотые рудники. Мельбурн стал больше Сиднея, и какое-то время был самым богатым городом в мире по распределению богатства на душу населения. Но самое кардинальное изменение, пришедшее вместе с золотой лихорадкой, было прекращение пересылки заключённых из Англии в Австралию. Когда Лондон осознал, что высылка была не наказанием, а шансом, что заключенные мечтают о высылке, сама идея о континенте, выполняющем роль тюрьмы, стала несостоятельной. Флотилии с заключёнными отправляли в Западную Австралию вплоть до 1868 года (где заключённые так же сумели найти золото в не менее обнадёживающем количестве), но в целом золотая лихорадка 1850 года поставила точку под историей Австралии-тюрьмы и положила начало истории Австралии-государства.

Несмотря на богатство, которое охотники за золотом обнаруживали, их жизнь не всегда была мёдом, как казалось со стороны. Из-за стремлений дать каждому равный кусок земли, старатели могли претендовать только на мизерный участок – всего несколько квадратных ярдов, и здесь начинались их проблемы. Когда в апреле 1860-го года в Ламбинг Флэт, как тогда называли Янг, было обнаружено золото, прибыло невероятное количество охотников за удачей. К 1861 году здесь находилось 22 тысячи человек, из них две тысячи китайцев, и все они мыли золото на куске земли величиной с небольшой коврик. То, что большинство не находило ничего, было неминуемо. Большинство старателей начали бросать взгляды полные досады на китайцев, со стороны казалось, что они переносят жару и лишения легче, чем их европейские собратья, их умение договариваться и работать сообща тоже создавало впечатление несправедливого преимущества. Также казалось, что они находят больше золота. Кроме того, они были китайцами. В результате белые старатели решили пойти и набить морды китайцам. Это наверняка поможет исправить ситуацию. Таким образом в середине 1861 года ощутимое меньшинство на белых рудниках - две или три тысячи человек - устроило погром. Это было хорошо спланированное мероприятие. Начнём с того, что восставшие организовали духовой оркестр, исполнявший «Правь Британия» , «Марсельезу» и другие мелодии подходившие для событий, нарушающих общественный порядок. Был изготовлен огромный стяг, который они несли в руках; позднее он был канонизирован и вошёл в историю Австралии. Итак, звучала музыка, подобная той, что обычно звучит в парках на выходных, и под неё старатели шли по китайском районам, избивая китайцев рукоятками от кирки или чем еще похуже, грабя их и поджигая их палатки. Затем, чтобы завершить этот день достойно, они зачем-то подожгли здание суда. Позднее одиннадцать человек, участвовавших в погроме, пытались судить, но никто не был осужден. Нет ни каких сомнений, что это не та история, которой можно гордиться.

Я не могу рассказать вам о том, что произошло сразу после этих событий. Мэнинг Кларк, а я вынужден признать, что он является самым злобным историком, упоминает, что в этом столкновении погиб один белый старатель, и не даёт даже намека относительно числа погибших или раненых китайцев. Также он не упоминает о том, что с китайцами произошло после этих событий – были ли они вынуждены навсегда скрыться из этих мест или же вернулись обратно к работе после того, как волнения улеглись. Очевидным является то, что события в Лэмбинг Флэт послужили предпосылкой для принятия политического курса, известного как политика белой Австралии, который запретил въезд «цветных» иммигрантов из неевропейских стран вплоть до 1970 года. Если сказать, что эта политика окрасила все аспекты жизни Австралии на целый век, то это вовсе не будет каламбуром.

Музей Лэмбинг Флэт был большим, старым, одноэтажным кирпичным зданием. Я был там как раз к открытию парадного входа – эта процедура сопровождалась звоном ключей по ту сторону двери и, похоже, включала в себя отвинчивание болтов и открытие задвижек. Я заподозрил, что посетители были редкой случайностью в этом музее, потому что, когда дверь наконец была открыта, женщина, открывшая её, чуть не выпрыгнула из кожи: «Какое удачное начало дня!»-заявила она, а потом беспрестанно счастливо хихикала, как будто я постоянно смешно шутил. Это не имеет значения, но она судя по всему была рада, что я пришёл в музей; после того, как я заплатил ей три доллара за вход, она посоветовала мне не спешить и обращаться к ней сразу же, как только у меня возникнут вопросы.

Музей был огромным, и всё это пространство было заполнено самыми невероятными вещами: утюгами, обувными болванками, детскими колясками, старыми фонарями, старыми деталями различных механизмов. За исключением паутины, всё было в точности как в сарае моего дедушки. В углу основного зала я обнаружил ключевой экспонат музейной коллекции – флаг погрома 1861 года. Он известен как «подъемный флаг», потому что по краям у него вышито: «Встань и скажи: Нет китайцам!» Австралийский журналист Джон Пилгер в своей книге «Покрытая тайной страна», которую я прочитал до поездки, полагает, что музей скорее прославляет события тех лет, не выражая ни грамма покаяния. Может так и было, когда Пилгер приезжал сюда – его книга была издана в 1991 году – но теперь всё поменялось. Пояснительные таблички тактично и сбалансированно сообщают о погроме, хотя и курьёзно оставляют без ответа вопрос о количестве жертв с обоих сторон.

Музею не было конца и краю, казалось, что в нём собрано всё, чём кто-либо из живущих в Янге когда-то владел и в чём больше не нуждался: швейные машины, арифмометры, винтовки, свадебные альбомы, крестильные платья. На столе стояла большая банка, до верху заполненная черными шариками – тысячи и тысячи шариков. Я уставился на них, пытаясь понять, что это такое.

- Это семена рапсы, - произнёс голос у меня за спиной, звучавший настолько близко, что я невольно подпрыгнул. Я обернулся и увидел смотрительницу музея,  с которой встречался на входе.

- Ой, вы меня напугали, - сказал я, на что она улыбнулась с таким видом, что у меня возникла мысль, что она сделала это нарочно. Мне пришло в голову, что люди в Янге таким образом скрашивают повседневную унылость дней.

- Вы всё смогли найти? – спросила она.

Я посмотрел на неё с любопытством. Откуда мне знать, смог ли я найти всё или нет? Но я ответил: «Да, всё,» - а затем вежливо добавил:

- Очень интересный музей.

- Да, у города богатая история, - согласилась она и обвела зал таким взглядом, как будто она считала, что история даже слишком богатая.

Мой взгляд вернулся к банке с семенами.

- Вы выращиваете много рапсы в окрестностях? – спросил я.

- Нет, - коротко ответила она.

Я вдумчиво осмысливал её ответ, пытаясь придумать, что можно было бы ещё сказать по этому поводу.

- Ну у вас есть семена на случай, если вы решите выращивать. – поделился я хорошей идеей.

- Некоторые люди называют её... полевой ларвой, - сказала она, значительно приподняв брови, при этом последние два слова она практически прошептала.

- Да уж, - сказал я, придав своему голосу тон, который мне казалось должен был звучать как заинтересованность.

- Но я предпочитаю рапса.

- Я тоже, - согласился я, сам не зная почему. Хотя у меня и нет никакой личной точки зрения относительно названий семян, но мне показалось, что будет благоразумней согласиться с ней в данной ситуации.

К счастью раздался звон колокольчика, наподобие тех, что звенят, когда заходишь в магазин, и она, извинившись передо мной, направилась к входу в музей. Так как я посмотрел всё, что мне было необходимо, и хотел перейти к следующему пункту программы, то я переждал полминуты, и направился вслед за ней. На входе пожилая пара приобретала билеты. Проход был достаточно узким, поэтому мне пришлось подождать, пока они пропустят меня к выходу, и я, проходя, поблагодарил седовласую женщину.

- Вам понравилось, не так ли? – спросила она меня.

- Очень, - соврал я.

- Вы в отпуске? – поинтересовалась дама, заинтересовавшись моим акцентом.

- Да, - опять соврал я.

- Как вам нравиться Австралия?

- Очень, - это не было ложью, но она смотрела на меня с сомнением в глазах и мне пришлось прибавить: «честное слово.»

Затем произошла странная история, ну хорошо, мне кажется, что это весьма странная история. Дама приложила руку к моему лбу и с сочувствием сказала:

- Я надеюсь, что все будут добры к вам.

Я с удивлением на неё уставился.

- Конечно будут. Все австралийцы очень приветливы, - ответил я ей.

Она посмотрела на меня с искреннем желанием знать правду.

- Вы правда так считаете?

Не поймите меня неправильно. Все австралийцы – прекрасные люди, но когда они погружаются в самоанализ – это выглядит несколько странно.

- Да, - кивнул я утвердительно, - австралийцы всегда приветливы.

- Разумеется австралийцы приветливы, Мариэн, - прогромыхал её муж, - черт подери! Отпусти бедного молодого человека. Я не сомневаюсь, что у него есть куда пойти.

Очевидно он принадлежал к другому, более душевному архетипу австралийцев, к тому, который полагает, что всех, кто не был достаточно удачлив, чтобы родиться в Австралии, с детства преследует злой рок, и в довершении, у них, наверняка, члены маленькие.

Возможно он прав. Разумеется только относительно места, где следовало бы родиться. Пришло время двигаться дальше в Канберу.

---

[1]Джун Кливерм – знаменитая в 1950-х годах американская актриса. Американский зритель помнит её по сериалам, где она играла в основном идеальных жён и матерей семейства. (прим. переводчика)

[2]Дик и Джейн – главные герои книг, написанных Уилямом Греем и Зерной Шарп, для обучения детей чтению в Америке, начиная с 1930 и вплоть до 1970. (прим. переводчика)