Глава 4 (II)

Глава 1

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2012/05/chapter-i.html

Глава 2

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/2-1932.html

Глава 3

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/3.html

Глава 4 (I)

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/03/4-i.html

Глава 4 (II)

II

              Во фраппуччиновом раю, чем Сидней в настоящий момент является, трудно себе представить, как здесь жили в те далекие годы. За этим кроется отчасти весьма тривиальная причина – жизнь идет своим чередом. Где двести лет назад были грубые лачуги и провисшие палатки, сегодня возвышается огромный и миловидный город – перемена настолько всеохватывающая и ошеломляющая, что невозможно представить себе два этих Сиднея одновременно. Нужно также принять во внимание, что память об исторических истоках Австралии несколько лжива, если не сказать более – она вытеснена.

              Нигде в городе вы не найдете мемориала посвященного Первой Флотилии. Сходите в Национальный Морской Музей или Сиднейский Музей, где вы несомненно проникнетесь лишениями, которые претерпевали первые поселенцы, и у вас даже возникнет мысль, что находились они здесь не совсем по доброй воле, но тот факт, что они прибыли сюда в кандалах не особо афишируется. Роберт Хюз в своей великолепной, волшебной истории, «Роковой берег», рассказывающей о первых годах Австралии, отмечает, что до конца шестидесятых каторжное прошлое не считали достойным изучения, и, разумеется, упоминания в школьных учебниках.  Джон Пилгер в «Секретной стране» упоминает, что в его юношестве, в 1950-х годах, даже в кругу семьи упомянать о «пятнах» было непринято; любопытно, что предков, имеющих преступное прошлое, обозначали посредством этого менструального эвфемизма. Я сам лично могу подтвердить, что если позволить себе слегка пошутить о преступном прошлом с австралийскими слушателями, то вы сразу почувствуете, как накалится воздух в помещении.

              Лично я считаю, что австралийцы должны быть чрезвычайно горды тем, что их неуклюжие и неутешительные начинания в удаленном и опасном месте, привели к созданию процветающего и динамичного общества. Это чрезвычайно хороший результат. Ну и что, что предок был несколько нечист на руку в юности? Посмотри, что он оставил после себя.

              Но вернемся в Серкъюлар Квэй, где два века тому назад высадилась просоленная и всклокоченная компания губернатора Филлипа. Я вернулся в Австралию после поездки домой, где мне нужно было закончить другую работу и подготовиться к этому путешествию - теперь я был вновь в Австралии, и, нужно заметить, ощущал радость от этого. Солнце сияло прекрасной пышкой, город возвращался к жизни: ставни магазинов с дребезжанием открывались, столики были расставлены перед кафе, и я купался в нахлынувшем на меня чувстве изумления и восторга, которое возможно испытать, когда вас выпускают из тесного самолета и вы обнаруживаете, что вы опять «там внизу». Я собирался наконец-то посмотреть Сидней.

              В расположении жизни не так уж много мест лучше, чем Серкюлар Квей, где к тому же хотелось бы оказаться в 8:30 утра. Начать можно с того, что отсюда открывается вид на один из самых красивых заливов в мире. Справа находится нестерпимо сверкающий на солнце Опера Хаус с его задорной, угловатой крышей. Слева – громадный и величественный мост - Харбор Бридж. Через залив - сверкающий и манящий Луна Парк с неистово смеющейся головой вместо входа - парк развлечений в стиле Коней Айленда[1]. ( Он был закрыт в течение многих лет, но какая-то героическая душа поддерживает его чистеньким и сверкающим.) Перед вами – море, блестящее под солнцем, заполненное массивными, старомодными паромами, выглядящими так, как будто они сошли с картинок детской книжки сороковых годов прошлого столетия под названием «Буксир Томас». Башни из стекла и бетона позади вас заполнены потоками загорелых и легко одетых офисных сотрудников.

              Атмосфера бодрого трудолюбия заполняет пространство. Всем этим людям довелось родиться в безопасном и справедливом обществе, где климат способствует тому, чтобы они были здоровыми и красивыми, в одном из самых замечательных городов мира, кроме того, каждый день они едут на работу на кораблике из детских сказок и, пересекая грандиозную водяную гладь, отрываясь от своих Херальд и Телеграф, небрежно оглядывают Опера Хаус, восхитительный мост и смеющееся лицо Луна Парка. Не удивительно, что они выглядят столь чертовски счастливо.

              Опера Хаус поглощает все внимание, и вам, наверняка, понятно отчего так происходит. Он настолько привычен, настолько «вау, я в Сиднее», что от него просто невозможно оторвать глаз. Клив Джеймс, критик и выходец из Сиднея, однажды сравнил «Опера Хаус с печатной машинкой, наполненной устричными раковинами», что, конечно, немного перебор. Потому что Опера Хаус – это не об эстетике. Это об узнаваемых символах.

              Сам факт его существования – это маленькое чудо. Сейчас сложно даже представить, какой глушью был Сидней в пятидесятых, находясь в тени Мельбурна и забытый миром. В 1953 году в городе было всего 800 гостиничных комнат, что не достаточно даже для проведения одной конференции, а все бары закрывались к шести вечера, и после этого делать в городе было нечего. Заурядность города лучше всего может быть проиллюстрирована тем, что в том замечательном по стечению суши и океана месте, где сейчас стоит Опера Хаус, был муниципальный трамвайный парк.

              Затем произошло два события. Мельбурн получил право на проведение летних Олимпийских игр 1956-го года, - и это стало призывом Сиднею действовать, если это можно считать таковым. Глава Сиднейского Симфонического Оркестра, Евгений Гусинс начал агитировать строить концертный зал в городе, где до этого не было ни одной достойной оркестровой площадки. И так, город принял решение снести ветхие гаражи, а на их месте построить что-то монументальное. Устроили конкурс на лучший проект, и собрали достойных, чтобы выбрать победителя. Не сумев прийти к консенсусу, судьи обратились за помощью к Ээро Сааринену, американскому архитектору финского происхождения, он просмотрел предложения и выбрал проект, который был ранее отвергнут. Это был проект малоизвестного тридцати семи летнего датчанина Йиорну Уотзона. Возможно, жюри вздохнуло с облегчением - к их чести они придерживались отличного мнения от мнения Саариэна - а Уотзону было сообщено о принятом решении.

              По словам Джона Гюнтера, проект был дерзкий, уникальный, блестящий и проблемный с самого начала. Проблемой была его знаменитая крыша. Никогда ранее не строили здания со столь покатой и тяжелой крышей, и никто не был уверен, что это возможно. Оглядываясь назад, можно сказать, что в спешке, в которой проект был начат, было его спасение. Один из ведущих инженеров позднее заметил, что если бы с самого начала кто-нибудь осознал, что проект практически невыполним, он бы никогда не получил зеленый коридор. Только на выработку стратегии по строительству крыши ушло пять лет, а на весь проект отводилось не более шести, в итоге на все строительство ушло пятнадцать лет. Постройка театра обошлась в 102 миллиона долларов, что в четырнадцать раз превышало изначальную смету.

              Любопытно, что Уотзон никогда не видел свое восхваляемое создание. Он бросил проект в 1966 году, когда возникли споры об увеличении сметы, и никогда не возвращался обратно. Не удалось ему спроектировать и что-то даже близко достигающее славы Опера Хауса. (Все другие его проекты расположены в Дании: церковь в пригороде Копенгагена, жилые комплексы в Хелсингореи и Фреденбурге.) Гусенсу – человеку, который все это затеял - тоже не довелось увидеть воплощение своей мечты. В 1956 году, во время прохождения таможенного досмотра, у него обнаружили коллекцию разнообразных порнографических материалов, и ему было предложено лелеять свои грязные континентальные привычки где-нибудь в другом месте. И так, по иронии судьбы, он не смог насладиться одной из своих самых выдающихся эрекций.

              Опера Хаус – это выдающееся сооружение, и мне нечего к этому добавить, но мое сердце принадлежит мосту Хабор Бридж. Он не столь шикарен, но зато он довлеет надо всем и его видно из любого уголка города, в самых странных ракурсах пробирается он в любой городской пейзаж, как дядюшка, который хочет попасть на все фотографии. Издалека он галантно сдержан, волшебен, но не напорист, когда вы подойдете поближе, то это воплощение мощи. Он взмывается над вами на такую высоту, что под ним бы прошел десяти этажный дом, и выглядит как наитяжелейшее сооружение в мире. Все его составляющие: каменные блоки башень, решетчатые балки, металлические пластины, шесть миллионов болтов с набалдашниками величиной с яблоко – всё это намного больше того, что вам доводилось когда-либо видеть в своей жизни. Этот мост построен людьми, свершившими индустриальную революцию, у которых есть в запасе горы угля, и которые могут расплавить в своих печах космический корабль. Одна арка весит 30 тысяч тон. Это великий мост.

              Протяженность от одного конца до другого составляет пол километра. Я упомянул это не для того, чтобы сказать, что я прошагал каждый его сантиметр, а потому, что есть в этой цифре некая пикантность. В 1923 году, когда зажиточные горожане решили перекинуть мост через залив, они намеревались построить не просто мост, а замахнулись на создание самого длинного арочного пролета, какой когда-либо существовал. Это было смелое начинание для молодой страны и заняло оно намного дольше, чем предполагалось – почти 10 лет. Когда мост был уже почти завершен, в 1932 году в Нью Йорке былбез излишней помпы открыт мост Байон Бридж, и он оказался на 762 сантиметра длиннее, что составляет 0.121 процент[2].

              После долгих часов в самолете, я был рад размять свои стройные ножки, поэтому я пересек мост в направлении Киррибилли и окунулся в старинный, уютный пригород северного побережья. Что за замечательный район это был. Я пересек небольшую бухту, где мой герой, авиатор Чарльз Кингсфорд Смит ( о котором совсем немного известно) однажды взлетел на своем аэроплане, затем я направился вверх по тенистому холму, пересек тихий райончик, застроенный жилыми домами, утопающими в цветущей джакаранде и душистом жасмине ( в садике перед каждым домом была огромная как батут паутина, в центре которой красовался паук, способный заставить затаить дыхание даже мужчину не робкого десятка). На каждом повороте открывались небольшие фрагменты вида на голубой залив: залив поверх садовой ограды, залив у подножья покатой дороги, залив, выглядывающий между двух домов как вывешенная на просушку простыня, - прекрасные пластинки разрозненной мозаики. В Сиднее есть целые районы, застроенные роскошными домами, состоящими исключительно из стекла и балконов без единого листика способного создать тень или закрыть вид. Но здесь, на северном побережье, открытыми видами мудро и величаво пожертвовали, выбрав прохладные густые тени деревьев; и я гарантирую, что каждый житель этого района попадет в рай.

              Я прошёл через Киррибили, Ньютрал Бэй и Креморне Поинт, потом несколько километров через зажиточный Мосман, пока, наконец, не достиг Балморал с его уютным пляжем, выходящим на внутренний залив, замечательным прибрежным парком, укрытым тенями мощных фиговых деревьев - кстати, это самые замечательные деревья в Австралии. Указатель рядом с пляжем гласил, что если вас съест акула, то это не от того, что вы об этом не были предупреждены. Атаки акул, как выяснилось, более часты около побережья, чем в открытом море. Я не знаю почему так происходит. Также в бодрящей книге Джима Мориса «Сидней» я прочел, что залив кишит смертельно-опасными рыбами-домовыми. Интересно то, что более я нигде не встречал ни единого упоминания об этих хищных созданиях. Я хочу уточнить, что совсем не собирался намекнуть на то, что у Джими Мориса богатая фантазия, просто хочу заметить, что в течение человеческой жизни не возможно прочитать обо всех опасностях, которые поджидают вас под каждым кустом или таятся скрытые водяной гладью в этой удивительно ядовитой и зубастой стране.

              Я в очередной раз убедился в этом несколькими часами позже – в жаркий послеобеденный полдень, когда, уставший как собака и взмокший от пота, вернулся в город и заскочил в огромный, заполоненный группами Австралийский музей, расположенный неподалеку от Гайд Парка. Я пошёл туда не потому, что это замечательный музей, а потому что почти сошел с ума от жары, а здание музея выглядело одним из тех старых зданий, где царит полумрак и отрадная прохлада. Там было и то, и другое и, к тому же, это был интересный музей. Это огромный, старомодный музей - я говорю это в качестве комплимента и не знаю более высшей похвалы – с залами с высокими потолками, наполненными чучелами животных и витринами, заполненными горами насекомых, слитками минералов или предметами материальной культуры аборигенов. В такой стране как Австралия – каждая комната это нечто удивительное.

              Как вы можете себе представить, больше всего меня привлекало все то, что может мне навредить, что в Австралийских реалиях означает - практически всё. Австралия, на самом деле, одна из самых смертельно-опасных стран. Австралийцы сильно занижают возможность того, что-нибудь может выскочить и укусить вас в лодыжку каждый раз, когда вы ставите ногу на землю. Как, к примеру, мой справочник, который скромно замечает, что в Австралии «только» четырнадцать смертельно ядовитых змей, среди них западная коричневая змея, пустынная змея, тигровая змея, тайпан, двухцветная морская пеламида. С тайпаном нужно держать глаз востро. Это самая ядовитая змея на земле, у которой бросок настолько молниеносен, а яд настолько силен, что ваше последнее слово вполне возможно будет: «Это была...»

              Даже наблюдая с другого конца зала, можно было сразу понять в какой из витрин было выставлено чучело тайпана, по тому сколько мальчишек стояло и смотрело на него, завороженные бусинами его лениво-злобных глаз. Вы можете убить его, набить соломой и положить в стеклянную витрину, но вы не можете изъять то чувство угрозы, которую он в себе несёт. Согласно табличке, яд тайпана в 50 раз смертельнее яда его соперника – кобры. Удивительно, но зарегистрирован всего один случай нападения тайпана и было это в Мильдура в 1989 году. Но мы то, дорогие мои маленькие друзья, знаем всю правду – за стенами этого здания тайпаны не набиты соломой и не помещены в стеклянные витрины.

              Тайпаны хотя бы длиной пять футов и размером с руку взрослого мужчины, что дает возможность их заметить. Мне показалось более ужасным существование маленьких ядовитых змей, например как маленькая змея пустыни. Она всего восемь футов длиной и обычно прячется в мягком песочке, поэтому у вас нет никаких шансов заметить ее перед тем, как вы опустите задницу ей на голову. А еще страшнее была коротконосая морская змея, которая не больше земляного червяка, но содержит достаточно яда для того, чтобы если не убить, то заставить вас сильно припоздниться к ужину.

              Но все это ничто по сравнению с деликатной и прозрачной кубомедузой - одним из самых ядовитых созданий на земле. Много непередаваемых страшилок мы узнаем об этом сгустке смерти, когда отправимся в тропики, но позвольте мне поведать вам одну короткую историю. В 1992 году один молодой человек из Кэрнса, проигнорировав все таблички с предупреждениями, отправился искупаться в Тихоокеанских водах в районе пляжа Халоувэйз. Он плавал и нырял, подшучивая над своими друзьями на берегу, упрекая их в трусости, а затем начал орать нечеловеческим голосом. Говорят, что не существует боли сравнимой с болью от ожога кубомедузы. Молодой человек пошатываясь вышел из воды, покрытый лиловыми полосками похожими на следы плетки, оставшимися на коже, там где кубомедуза коснулась его своими щупальцами, и упал в судорогах и болевом шоке. Вскоре приехала спасательная команда, накачала его морфием и забрала для оказания последующей помощи. А теперь внимание. Даже находясь в бессознательном состоянии под анестетиками, он все равно кричал.

              Было приятно узнать, что в Сиднее кубомедуз нет. Самая знаменитая местная угроза для жизни – воронковый паук – одно из самых ядовитых насекомых в мире, яд которого «быстро распространяется и чрезвычайно токсичен». Один укус, если помощь не будет оказана незамедлительно, приведёт к тому, что вы будете скакать, охваченный приступом ни с чем не сравнимой жизнерадостности, потом вы посинеете, а потом умрете. Было зарегистрировано тринадцать летальных исходов, но после того, как в 1981 году было изобретено противоядие, ни одного летального исхода зафиксировано не было. Также ядовиты белохвостые пауки, мышиные пауки, пауки-волки, наша старая знакомая – черная вдова («сотни укусов и около десяти случаев, заканчивающихся летальным исходом, регистрируют ежегодно»), и раздражительные одиночки - пауки-скрипки. Мне сложно сказать, видел ли я кого-то из них сегодня утором во время прогулки, но сказать, что не видел – тоже сложно, так как все они на одно лицо. Впрочем, никому не известно почему все австралийские пауки столь расточительно ядовиты - для того, чтобы поймать и убить маленькое насекомое, они используют яд, способный убить слона, и это явный перебор. Хотя благодаря этому никто не посягает на их пространство.

              С особым вниманием я изучал воронковых пауков, потому как была вероятность, что я встречусь именно с этими созданиями в последующие несколько дней. Они были округлыми, мохнатыми, около четырех сантиметров в длину и безобразными. Согласно пояснительной табличке, вы можете опознать воронковых пауков по «органу воспроизводства, расположенному на одной из конечностей, изогнутому углублению и блестящему панцирю.» Можно, конечно, проверить, позволив им укусить. Я аккуратно переписал себе все эти особенности, поэтому как если случиться проснуться и обнаружить огромное, мохнатое существо, передвигающееся боком, наподобие краба, по простыням, то я вряд ли смогу вспомнить хоть одно из вышеперечисленных анатомических особенностей. Я спрятал блокнот и отправился рассматривать минералы, которые не столь увлекательны, но это компенсируется их благонравием: они почти никогда не атакуют людей.

              Я провел четыре дня, гуляя по Сиднею. С покорным вниманием я посетил все основные музеи и провел пол дня в восхитительно приветливой библиотеке Нового Южного Уэльса, но в большинстве случаев, я гулял рядом с «водой». Без всяких сомнений залив это то, что делает Сидней Сиднеем. Это скорее фьорд, чем залив, проникающий на 26 километров вглубь и идеально пропорциональный – достаточно большой, чтобы казаться грандиозным и достаточно маленький, чтобы казаться уютным. В любой точке вам будет видно людей на противоположном берегу, и зачастую, если возникнет желание, вы можете даже их окликнуть. Так как залив проходит через самую сердцевину города, то он разделяет его на две приблизительно равные половины: северную и восточную ( Не обращайте внимания, что восточная половина на самом деле находится на юге, и что многие районы на севере называют восточными.  Помните, австралийцы начинали британцами.) Замечание о том, что залив простирается на 26 километров, практически не дает никаких представлений о величине залива. Потому что он постоянно разветвляется, уходя рукавами в безмятежные бухты, умерено изрезанные гавани, и за счет этого длина береговой линии залива увеличивается на 245 километров. Один миг – и в результате этой переменчивой извилистости  – вы находитесь на берегу уединенной маленькой бухточки, казалось бы удаленной ото всюду, а затем вы огибаете мыс, чтобы обнаружить перед собой бескрайнее водяное пространство с Опера Хаусом, Хабор Бридж и блестящими на солнце небоскребами в центре композиции. Такие перемены бесконечны и невероятно привлекательны.

              В последний день я отправился в район Хантерз Хилл – укромный уголок, расположенный в 10 километрах от центра Сиднея на высоком мысе, откуда можно любоваться тихими бухтами и заливами. Я отправился туда потому, что Яна Моррис восхитительно описала этот район в своей книге. Я позволю себе предположить, что она добралась до туда по воде, как сделал бы всякий разумный человек. Я же решил идти вдоль улицы Виктории, которая если не самая уродливая улица в Австралии, то наименее пригодная для прогулок.

              Я прошагал по улице без единой тени километры, километры вдоль фабрик, складов, железнодорожных путей, километры вдоль торговых районов, специализирующихся на продаже подержанной мебели, промышленном опте, грязных пивных, предлагающих нечто сюрреалистично неаппетитное («мясная нарезка» с 6 до 8 вечера ). К моменту, когда я достиг указатель боковой дороги, ведущей к Хантерз Хил, мои надежды значительно подувяли. Представьте теперь, что мое удовольствие от прогулки по Хантерз Хил компенсировало каждый шаг по раскалённому солнцем асфальту; прекрасные, тенистые районы, вымощенные крупными камнями жилые комплексы и уютные домики, скопление живописных, респектабельных магазинчиков. Был там небольшой, но замечательный районный клуб, датированный 1860 годом, аптека, которая существует с 1890 года, что, наверное, рекорд попродолжительности в Австралии. Каждый садик был сокровищем и почти всегда на заднем плане можно было увидеть отблески залива. Сложно найти что-то более очаровательное.

              Я решил не возвращаться той же дорогой, которой пришёл, а вернуться к известному нам Хабор Бридж через Линли Поинт, бухту Лэйн, Нортвуд, Гринвич и Волстонекрафт. Это был долгий, окружной путь, да и день выдался знойный, но я был амбициозен, к тому же Сидней стоит того, чтобы его посмотреть; я только-только достиг Линли Поинт и был еще очень далек от центра города, когда обнаружил на карте короткий путь через, так называемый, парк Теннисон.

              Я свернул на маленькую улочку, ведущую сквозь жилой квартал, и на полпути уперся во вход в парк. Деревянная табличка гласила, что территория парка охраняется как природный зеленый массив австралийских кустарников, и вежливо просила не сходить с проложенных дорожек. Это выглядело неплохим правилом для парка в центре города, и я с радостью вступил на его территорию. Я не знаю, что вы представляете, когда слышите слово «кустарники», но я не увидел коричневых, вялых зарослей, как ожидал, вместо этого я оказался в зеленом лесу с пятнами солнца, пробивающимися сквозь деревья, и мелодичным звоном ручейка. Врядли, здесь часто бывали люди: каждые несколько метров мне приходилось подныривать или обходить паутины, развешанные над тропинкой - все это придавало прогулке ощущение неожиданного открытия.

              По моим предположениям, дорога через парк, или резервацию, как австралийцы называют подобные парки, должна была занять двадцать минут, я прошел уже примерно пол пути, когда откуда-то с права, с нестоль удаленного расстояния послышался пробно-экспериментальный лай собаки, как будто она пыталась спросить: «Кто это там?». Звук доносился не с очень близкого расстояния и не был особо пугающим, но это был определенно лай крупной собаки. Что-то в ее тембре настраивало на мысль – хищница, черная, очень большая, всего несколько поколений отделяют её от волка. Почти в тоже мгновение к ней присоединилась еще одна собака, тоже, судя по всему, большая, теперь лай уже не был пробным. Лай говорил: «Полная готовность! Нарушитель на нашей территории!» В течение следующей минуты он перешел в остервенелый лай.

              Я нервно ускорил шаг. Собаки меня обычно не любят. Это закон вселенной, как гравитация. Я не преувеличиваю, когда говорю, что мне еще не удавалось пройти мимо собаки так, чтобы она не начинала себя вести так как будто я собираюсь забрать ее Альпо[3]. Собаки, которые годами не вставали с дивана, учуяв мой запах за порогом, заходятся в гневном лае и бросаются на закрытое окно. Я наблюдал маленьких, величиной чуть больше пушистого тапка, собачек, сбивавших с ног миниатюрных пожилых дам и волочивших их за собой через всю площадку, чтобы впиться в мои сухожилия. Каждая собака на этой планете мечтает видеть меня мертвым.

              А сейчас я находился один в лесу, и две огромных и, возможно, голодных собаки наблюдали за мной. По мере того, как я продвигался вперед, две бестии неизбежно приближались, и я, без всяких сомнений, был их целью - они не отвлекались от этой задачи. Со скростью они приближались ко мне. Теперь лай говорил: «Мы доберемся до тебя, парень. Теперь ты – кусок мяса. Ты небольшой, сочный кусок мяса.» Обратите внимание, что в этой фразе нет восклицательных знаков. В их лае не было даже оттенка неистовства и бешенства теперь. Был лишь холодный расчет. «Мы знаем, где ты,- говорил их лай - Тебе не удастся добежать до другого края леса. Мы будем подле тебя через мгновение. Кто-нибудь, позовите полицию.»

              Бросая тревожные взгляды на лес, я перешёл на быстрый шаг, а затем на бег. Сейчас было самое время думать, что я буду делать, когда собаки выскочат на тропинку передо мной. Я схватил камень, чтобы обороняться, затем выбросил его, заменив на палку, лежащую на дороге. Палка была до комичного огромной – около трех с половиной метров в длину и настолько прогнившей, что добрая половина ее отвалилась сразу, как только я ее взял. Пока я бежал, от неё отвалилась еще половина, и ещё, и ещё, пока в руках у меня не остался лишь измочаленный огрызок – это было бы все равно, что защищать себя буханкой хлеба; поэтому я выбросил ее и взял в руки по острому камню, и побежал еще быстрее. Теперь собаки бежали параллельно со мной, как если бы они не могли найти выход на тропинку, но дистанция между нами была уже где-то около 30-40 метров. Они были в ярости. Мой страх разрастался, я ускорил темп.

              Спотыкаясь в спешке, я слишком быстро проскочил поворот и со всего маха влетел в гигантскую паутину. Я ощутил, как гигантский парашют сложился вокруг меня. Подвывая от ужаса, я попытался разорвать на себе паутину, но лишь больно ударил себя в лоб камнями, которые были у меня в руках. В одном из уголков моего сознания теплилась мысль: «Это несправедливо, - а в другом: Никчемный идиот, лентяй, ты будешь первым человеком в истории человечества, который погиб в парке, в самом центре города.» Все остальное было кромешным кошмаром.

              Сетуя на жизнь, несчастный, бежал я сломя голову, пока, завернув, с легким вскриком недоверия не обнаружил, что дорога резко обрывается. Передо мной была стена из непроходимых зарослей. С ужасом и изумлением я огляделся. В панике - без всяких сомнений это произошло, когда я кусками гранита пытался снять с себя паутину - я свернул на не ту дорогу. Теперь путь вперед был перекрыт, а позади меня ждала узкая тропинка, ведущая к двум сгусткам бешенной злобы. В отчаянии, я огляделся и с нескрываемой радостью заметил, что на пригорке виднеется верхушка вертушки для сушки одежды. Там был жилой дом! Хоть и не тем путем, который планировал, я дошел до границы парка. Не имеет значения. Там – цивилизованный мир. Безопасность! Я взобрался на пригорок так быстро, насколько мои приятно округлые, маленькие ножки это позволяли - собаки теперь были где-то совсем рядом - я налетал на шипы, собирал на себя паутину, воюя каждой молекулой моего тела за то, чтобы не попасть в газетные заголовки, кричащие: «Полиция нашла тело писателя. Голову всё ещё ищут.»

              На вершине холма стояла каменная стена около метра восьмидесяти высотой. Экстравагантно похрюкивая, я, подпрыгнув, навалился животом на ее верхнюю плоскость и, перевалившись, упал с обратной стороны стены. Перемена была разительной, чувство облегчения – грандиозным. Я вновь был в привычном мне мире, в чьем-то ухоженном саду. Старые качели, которыми никто не пользовался в течение нескольких лет, клумбы и лужайка вели к внутреннему дворику. Вся территория с трех сторон была обнесена кирпичной стеной, а с четвертой стороны был большой, уютный дом, видеть который было для меня неожиданностью. Я вторгся на чью-то частную территорию, но о том, чтобы вернуться назад в парк не могло быть и речи. С одной из сторон маячил сарай или летний домик. Если мне повезёт, то за ним должен быть выход, и я смогу выскользнуть в привычный мир незамеченным. Моим самым сильным опасением было наличие и на этой территории большой, злобной собаки. Не будет ли это смачной иронией? Снедаемый опасениями, я осторожно пробирался вперёд.

             

             А теперь, на мгновение, давайте посмотрим на ситуацию с точки зрения обитателей этого дома. Извините, что я вас покидаю, но мне необходимо поставить вас по ту сторону кухонного окна респектабельного жилого дома. Вы приятная домохозяйка средних лет, занимающаяся ежедневной домашней рутиной, и в тот самый момент, когда вы наполняете вазу водой, чтобы поставить туда пионы, которые вы только что срезали с клумбы перед гостиной, вы видите, как мужчина перепрыгивает через ваш забор и крадучись пересекает ваш сад. Замерев от ужаса и оцепенев от изумления, вы не в состоянии двигаться, а просто стоите и смотрите, как он, короткими перебежками от одного укрытия к другому, продвигается по вашей территории, до того самого мгновения, как он, приникнув к земле начинает пробираться позади урны, которая находится всего в трех с половиной метрах от дома. В этот момент он замечает, что вы за ним наблюдаете.

              «Привет!» - выпрямляясь, жизнерадостно говорит он, улыбаясь, как ему кажется, искренне и дружелюбно, а на самом деле так, как если бы он с утра позабыл принять предписанное ему лекарство. В тоже самое мгновение вы вспоминаете статью, которую в читали на днях в газете о грабителе, застреленном полицейскими, или о побеге из заведения для душевнобольных преступников в Волонгонге. «Извините за вторжение, - говорит незнакомец, - но я был в безвыходном положении. Вы слышали весь этот шум? Я уже думал, что они меня убьют.»

              Он глупо улыбается и ждет вашего ответа, но вы молчите, потому как не можете произнести ни слова. Вы смотрите на открытую дверь. Если вы оба ринетесь к двери, то вполне возможно,что вы достигнете ее одновременно. В вашей голове одна за другой возникают разные страшные мысли.

              «На самом деле я их не видел, - продолжил мужчина беспристрастным и одновременно воодушевленным голосом, – но я уверен, что они гнались за мной.» Он выглядит так, как будто жизнь обходилась с ним сурово. Грязевые подтёки обрамляют его лицо, одна из штанин разорвана на колене. «Они всегда на меня кидаются, - говорил он с теперь уже озадаченным, но искренним выражением лица. – Похоже, что вокруг меня существовует тайный заговор. Я могу просто идти по улице, размышляя о своих делах, а они вдруг неожиданно появляются из ниоткуда, чтобы добраться до меня. Всё это меня очень тревожит.» Он кивает головой и спрашивает: « У вас ворота не заперты?»

              Вы не слушаете его, потому что почти бессознательновсе это время ваша рука двигается в направлении ящика, в котором хранятся ножи. На вопрос обращенный к вам, вы непроизвольно слегка киваете.

              «Тогда я, с вашего позволения, удалюсь. Извините за причиненные беспокойства, - у самых ворот он тормозит и говорит, - Позволю себе дать вам один совет. Никогда не ходите одна в этот парк. Иначе с вами приключится что-нибудь ужасное. К слову сказать, у вас прекрасный дельфиниум.- улыбается он так, что у вас внутри все холодеет, - Ну ладно, пока.»

              И ну этой фразе незнакомец уходит.

              Через шесть недель вы выставляете дом на продажу.

---

[1]Коней Айленд – это парк развлечений, расположенный на острове неподалеку от Нью Йорка.

[2]Этот период не был благоприятным периодом для для поддрежания австралийского чувства собственного достоинства в ее отношениях с США. Спустя всего две недели после того, как мост был открыт и оказался трагически короче, чем самый длинный мост, Пхар Лэп, самая выдающаяся лошадь в истории австралийских скачек, умерла при загадочных обстаятельствах в Калифорнии. До сих пор есть австралийцы, которые считают, что мы ее отравили. Австралийцы неимоверно горды этой лошдью, и они не оценят, если вы укажете на то, что лошадь была выращена в Новой Зеландии. (примечание Била Брайсона)

[3]Альпо – это расспространенная в Америке марка сабачьего корма.

Часть вторая Глава 4 (I)

Часть вторая

Цивилизованая Австралия

Глава 1

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2012/05/chapter-i.html

Глава 2

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/2-1932.html

Глава 3

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/

Глава 4

Сложно представить, что столь громадная территория, какой несомненно является Австралия, могла оставаться незамеченной вплоть до современности, но так оно и было. Именно так. За двадцать лет до открытия Сиднея, никто, по большому счету, об Австралии не знал.

              На протяжениипочти трехсот лет исследователи искали предположительно существующий где-то южный континент – Терра Австралис Инкогнито – массивный кусок суши, который должен был хоть в незначительной мере уравновешивать материки северного полушария. Однако все попытки оканчивались одиним из двух нижеследующих исходов: первый – они находили ее, но неосознавали этого, второй - они не находили ее.

              В 1606 году испанский мореплаватель Луис Ваэс де Торрес, стартовав от берегов Южной Америки, пересек Тихий океан и прошел через узкий канал ( именуемые теперь Торрес Стрейт), который разделяет Австралию и Новую Гвинею, не имея не малейшего представления, что то, что он только что проделал сопоставимо разве что с прохождением сквозь игольное ушко. Через 36 лет на поиски неведомой Южной Земли был отправлен голландец Абель Тасман, он умудрился пройти 3218 километров вдоль южного берега Австралии, даже не предполагая, что Южная Земля лежит за горизонтом по левую руку. В итоге он наткнулся на Тасманию ( которую он назвал Земля Ван Деймена, в честь генерал-губернатора Ост-Индской компании) и, пройдя далее, открыл Новую Зеландию и Фиджи, но это путешествие сложно назвать успешным. В Новой Зеландии маори[1] поймали и съели нескольких из его людей – а это совсем не то, что хотелось бы написать в отчете, кроме того, ему не удалось найти никаких богатств. На обратном пути он прошел мимо северного берега Австралии, окончательно отчаявшись к тому моменту, он не обратил внимания на видневшуюся землю.

              Но нельзя сказать, что Австралия не знала ноги европейцев. С начала 17 века и далее мореплаватели изредка достигали северных или западных берегов Австралии, хотя в большинстве случаев причиной остановки было то, что они садились на мель. Эти ранние посетители даже оставили имена на карте: мыс Люэн, архипелаг Дампиер, острова Абролхос, но они не видели оснований задерживаться в столь неплодородно пустынном месте, и, оставив Австралию, следовали дальше. Они знали, что в этой части планеты что-то есть - либо земля наподобие Новой Гвинеи, либо группа небольших островов наподобие Восточной Индии - это бесформенное образование они именовали Новой Голландией, но никто не догадался сопоставить его с разыскиваемым южным континентом.

              Из-за этих беспорядочных и случайных визитов, никто не знает, когда Австралия была впервые замечена европейцами. Самый ранний визит был зарегистрирован в 1606 году, когда группа голландских мореплавателей под командованием Уиляма Янса, или Янзона, ненадолго высадилась на северный берег Австралии ( и тут же спешно ретировалась под напором копий австралийских аборигенов), но есть основания предполагать, что у Янзона были предшественники. Пара португальских пушек, датированных не позднее чем 1525 годом, были обнаружены в 1916 году на островах, именуемых Каронадскими и расположенными на северо-восточном побережье. Те, кто их там оставил, вполне могли быть первыми европейцами, которые забрались так далеко от дома, но об этом эпизоде нет никаких упоминаний. Еще более интригует карта, составленная португальцами и датированная примерно тем же периодом, которая не только отображает огромный массив земли на том самом месте, где находится Австралия, но и рельеф восточного побережья, которое считаетлось неизвестным еще в течение 200 лет.

              Получается что, когда в апреле 1770 года лейтенант Джеймс Кук и его команда увидели юго-восточный уголок Австралии с борта «Индевор» и, следуя береговой линии, прошли 29000 километров до северного полуострова Кейп-Йорк - это не было, по большому счету, открытием.

              Хотя путешествие Кука и было бесспорно героическим, цели его были весьма тривиальными. Ему нужно было пройти полмира, чтобы произвести замеры во время прохождения Венеры по диску Солнца. Эти замеры, после сопоставления с аналогичными замерами, производимыми из другой точки мира, позволили бы астрономам вычислить расстояние от Земли до Солнца. Это не было сложной задачей, но правильность ее выполнения была очень важна. Попытка, замеров проводимая до этого, восемь лет назад, провалилась, а следующая возможность представлялась только через 105 лет. К счастью для науки и для самого Кука, погода стояла ясная и замеры были выполнены без особых задержек и затруднений.

              Теперь Кук был свободен и мог отправится на выполнение своего второго задания – провести разведку в Южных Морях и привезти от туда что-нибудь интересное для науки. Для этих целей с ним путешествовал выдающийся, богатый и юный ботаник по имени Джозеф Бэнкс. Назвать Бэнкса увлеченным коллекционером – означало бы позволить себе смехотворно принизить масштабы его страсти. За время нахождения «Индевора» в пути - трехлетний период - он собрал около 30000 образцов, включая по крайней мере 14000 ранее невиданных растений, и одним махом увеличил коллекцию известных миру растений на двадцать пять процентов. Бэнкс привез так много материалов, что все шкафы Музея Естествознания в Лондоне были забиты его экспонатами, которые были задокументированы только спустя 220 лет. В эту же экспедицию стало возможным обойти вокруг Новой Зеландии и убедится, что она представляет собой два острова и не является частью мифической Южной Земли, как оптимистично полагал Тасман. Это были во всех отношениях отличные результаты, и мы можем предположить, что, когда «Индевор» встал на обратный курс, там царила атмосфера праздника.

              Спустя три недели после того как «Индевор» покинул Новую Зеландию, 19 апреля 1770 года, лейтенант Захари Хикс при виде суши, которая оказалась юго-восточным уголком Австралии, заорал: «Земля по борту!»- для «Индевора» и его экипажа это было очередным звеном в цепи везений. Кук назвал мыс в честь Хикса ( теперь мыс носит название мыс Эверарда) и повернул корабль на север.

              Земля, которую они обнаружили, была не только массивнее, чем они предполагали, но и сулила, обещанные богатства. Восточный берег по всей его протяженности был зелен, имел хорошее водоснабжение, был изрезан заливами с удобными подходами для стоянок – это было несопоставимо с тем, что описания говорили о Новой Голландии в других ее точках. Кук записал: «Земля выглядит очень обещающе: холмы, хребты, равнины и долины покрыты большей частью травой... Хотя много и деревьев.» Это совсем не походило на описание бесплодных и суровых просторов, задокументированных другими открывателями.

              Четыре месяца кряду они продвигались вверх не север. Они высадились в местечке, которое Кук назвал Ботанический залив; корабль сел на мель в районе Большого Барьерного рифа, и в итоге, после срочного ремонта, обогнул самую северную точку Австралии – мыс Йорк. Вечером 21 августа, спохватившись, он высадился на берег острова Позешн, водрузил флаг и провозгласил восточный берег территорией Великобритании.

              Это было выдающимся достижением для сына работяги из Йоркшира, прослужившего во флоте до совершения этого открытия, в почтенном возрасте 27-ми лет, только тринадцать лет, который, к слову сказать, до достижения восемнадцати лет даже моря не видел. Он вернется к водам Тихого океана еще дважды и с еще более грандиозными миссиями, в последнем своем плавании он пройдет семьдесят тысяч миль до того, как его убьют ( и, возможно, съели) коренные жители Гаваев в 1779 году. Кук был выдающимся навигатором и скрупулёзным наблюдателем, но во врем своего первого путешествия он совершил одну серьезную ошибку – он принял сезон дождей за сухой сезон, что привело к тому, что он принял  Австралию за более гостеприимную страну, нежели она есть на самом деле.

              Последствия этого недоразумения стали очевидны, когда Британия потеряла свои американские колонии,  и решив, что нуждается в новых землях для своих менее желанных поданных, обрушила свое внимание на Австралию. Абсолютно восхитительно то, что это решение было принято даже без всяких попыток вторичной проверки. Таким образом, когда эскадрилья из пятнадцати кораблей с капитаном Филлипом Артуром во главе – позднее почтительно именуемая Первой Флотилией – поставив паруса, отчалила из Портсмута в мае 1789 года, полторы тысячи человек, волею судеб оказавшихся под покровительством Филлипа Артура, отправились, чтобы положить начало колонии в нелепо удаленном, фактически неизвестном месте, куда нога европейца ступала всего лишь раз, и то мимолетно, и было это семнадцать лет назад.

              Никогда ранее такое огромное количество людей не перевозили так далеко и с такими затратами, и все для того, чтобы заключить их в тюрьму. По современным меркам (на самом деле, по любым меркам), их наказание было до смешного непропорционально их преступлению. Многие из них были мелкими воришками. Британия не столько пыталась обезопасить себя, исключив преступников, сколь избавиться от нищебродов. Основная масса была отправлена на край света из-за кражи какой-нибудь сущей безделицы. Один несчастный был пойман на краже двенадцати саженцев огурцов. Другой неосмотрительно положил себе в карман книгу под названием «Краткий отчет о процветающем острове Тобаго». Основная масса преступлений была вызвана полным отчаянием или неумением обуздать искушение.

              В целом термин «транспортация» подразумевал семилетние наказание, но так как провизии хватало только на путешествие в одну сторону, лишь немногие могли надеяться на то, что смогут насобирать денег на обратный билет – транспортировка в Австралию фактически была пожизненным заключением. Но с другой стороны, времена тогда были суровые. В конце 18 века в Британии статуты - сборники прецедентов - пестрили смертными казнями: вас могли повесить за одно из двухсот тысяч деяний, в число которых входило столь немыслимый проступок, как «выдавать себя за египтянина». При таком раскладе ссылка в Австралию была достаточно гуманной альтернативой.

              Путь от Портсмута занял 252 дня - восемь месяцев -за это время эскадрилья прошла в открытом море 24140 километров ( что намного больше, чем фактически требуется; произошло это потому что корабли, ловя попутные ветры, шли зигзагами). Прибыв в Ботанический залив, они обнаружили, что он не был тем гостеприимным пристанищем, которое им сулили. Его открытое местоположение делало его опасной стоянкой для кораблей, к тому же, отряд, осмотрев берег, не обнаружил ничего кроме песков, топей и мух. Один из членов партии озадачено писал: «Мы не смогли обнаружить в Ботаническом саду лугов, которые описывал господин Кук.» Описание, которое составил Кук, скорее напоминало английский пригород – пейзаж, располагающий к игре в крикет и пикникам. Определенно, он видел этот залив в другой сезон.

              Пока они стояли и размышляли о той незадачливой ситуации, в которой оказались, произошло еще одно курьезное совпадение, которыми столь изобилует история Австралии. На восточном горизонте появились два корабля, и они вскоре присоединились к ним, пришвартовавшись в заливе. Корабли шли под командованием добродушного француза, графа Жан-Франсуа де Лаперуза, он возглавлял двухгодичную экспедицию по Тихому океану. Если бы Лаперуз прибыл к берегам залива немного быстрее и объявил Австралию французской территорией, то он мог бы спасти страну от двухсот лет английской кухни. Но он опоздал, поэтому он с благородством, свойственными тому столетию, признал свой незадачливый промах. Выражение лица Лаперуза, когда Филлип объяснял ему, что он со своей командой прошли 24140 километров, чтобы основать здесь тюрьму для людей, которые попались на воровстве ленточек, кружев, саженцев огурцов и книг о Тобаго, должно быть достойным того, чтобы остаться в анналах истории, но увы – в записях это не отражено. Во всяком случае, после небогатого на события отдыха в Ботаническом заливе, он вновь вышел в море, и больше его никто не видел. Немногим позже два корабля под его командованием и все, кто были на борту,  исчезли во время шторма неподалеку от Новых Гебридов[2].

              Тем временем Филлип в поисках более благодатного пристанища провел свою эскадрилью до следующего залива, который был отмечен Куком, но не исследован, и прошел между сланцевыми скалами на входе в него. Так он открыл один из самых замечательных заливов мира. В том месте, где в настоящее время находится Серкюла Квей, он бросил якорь и основал город. Было это 26 января 1788 года. Этот день остался в истории как день Австралии.

              Откуда взялись названия – это одна из пустячных, но интересных загадок Австралии периода ее освоения. Кук назвал восточное побережье Новым Южным Уэльсом, и теперь никто не может понять почему, он так сделал. Хотел ли он подчеркнуть, что эта земля будет новым Уэльсом на юге, или же просто новая версия Южного Уэльса? Если второе, то почему он взял именно Южный Уэльс, а не весь Уэльс? Никто теперь не сможет ответить на эти вопросы. Что доподлинно известно, так это то, что у него не было никаких привязанностей ни к Южному Уэльсу, ни к каким бы то ни было другим частям Уэльса.

              «Сидней» - тоже интересное название. Филлип намеревался назвать так только бухту. Город он хотел назвать Альбионом, но название не прижилось. Нам известно в честь кого Сидней был назван – Томаса Тауншенда, 1-го виконта Сиднея, который занимал должность министра внутренних дел и министра колоний, и был непосредственным начальником Филлипа. Загадкой остается, почему Тауншед выбрал для себя титул виконта Сиднейского. Ответ умер вмести с ним, да и титул просуществовал не на много дольше – он прекратил свое существование в 1890 году. Залив официально был назван портом Джексона ( это название он носит и по ныне) в честь адмиралтейского судьи – Джорджа Джексона, который отказался от своего имени, чтобы получить наследство от эксцентричных родственников, и закончил свою жизнь под именем Дукета.

              На тысячу человек, которые высадилась на берег, приходилось 700  заключенных, а остальные были моряки и офицеры, члены офицерских семей, губернатор и его окружение. Сколько прибыло в числе каждой группы – нам неизвестно, да это и не имеет значения. Теперь все они были заключенными.

Если выразиться помягче, то это было странное сборище людей. В группу входили мальчик девяти лет и восьмидесятидвухлетняя старуха, врядли их можно назвать людьми, с которыми вы захотите разделить трудности. Несмотря на то, что в Лондоне было отмечено, что наличие определённых видов профессий необходимо в столь удаленном уголке, в результате никто не принял это к сведению. В группе не было специалистов по естественным наукам, животноводству и ни одного человека, который бы разбирался возделывании сельскохозяйственных культур в жестких климатических условиях. Заключенные были беспомощны в отношении почти всех практических аспектов жизни. Среди семисот человек был всего один опытный рыбак и не более пяти человек, понимающих строительное дело. Филлип, судя по воспоминаниям, был природно честным, добрым человеком с ровным характером, но его ситуация была безнадежной. Оставшись один на один с природой и растениями, которых он никогда не видел и даже не слышал о их существовании, он в отчаянии писал: « У меня нет ни то что ботаника, но даже знающего садовода.»

              И так как у них не было особо выбора, то они смело делали лучшее, из того, что можно было сделать в данной ситуации. Несколько партий были отправлены в глубь материка, чтобы посмотреть, что там (ничего стоящего внимания там не было); губернаторская ферма была заложена в бухте, откуда открывается вид на весь залив, в месте, где сейчас расположен ботанический сад, были предприняты попытки установить дружеские отношения с местными жителями. «Индейцы», как их по началу называли, были поразительно непредсказуемы. В целом, они были приветливы, но время от времени нападали на поселенцев, отправившихся на рыбалку или на сбор провианта. За первый год было убито семнадцать поселенцев, кроме того были и раненные, включая самого губернатора Филлипа, который направился побеседовать с аборигенами в заливе Мэнли, и с удивлением обнаружил, что копье вонзилось ему в плечо и прошило его насквозь (впрочем, он выжил).

              Почти всё было против них. У них не было непромокаемой одежды, чтобы спасаться от дождей, и не было цементного раствора, чтобы строить жилища, не было плугов, чтобы обрабатывать землю и не было домашнего скота, чтобы тащить  за собой плуг, которого у них тоже не было. Земля выглядела так, как будто на нее было наложено проклятие вечного бесплодия. Те немногие ростки, которым удавалось пробиться сквозь неплодородную почву, под покровом ночи крали матросы или же сами заключенные. На протяжение десятилетий обе группы нуждались не только в еде, но и буквально во всех обыденных предметах обихода, которые только можно себе представить: обуви, одеялах, табаке, гвоздях, бумаге, чернилах, непромокаемой ткани, сёдлах - и все это они должны были делать сами. Солдаты делали всё, что в их силах, чтобы оценить имеющиеся в наличие ресурсы, но большинство из них, когда их отправляли на поиски, или когда они что-либо обнаруживали, даже не имели представления о том, что они ищут. Историк Глен МакЛарен цитирует доклад солдата, которому было поручено обследовать бассейн реки Хантер. Солдат обнадеживающе пишет: «Земля черная, но при этом перемешана с песком или с какой-то еще субстанцией. Рыбы много, и потому как она выпрыгивает из воды, я могу предположить, что это форель.»

              Строительство затруднялось и тем, что оно должно было опираться на заключенных, у которых отсутствовала преданность идее и которых ничего кроме своих проблем не интересовало. Те, кто похитрее, быстро научились увиливать от сложных заданий. Один малый, по имени Хатчинсон, наткнулся на приборы, которые лежали упакованные в одном из складов, и сумел убедить всех, что он знает всё, что необходимо знать о красителях; в течение месяцев проводил он замысловатые эксперименты с мензурками и весами, до тех пор пока не стало очевидным, что он не имеет ни малейшего представления о том, что он делает. Когда заключенные не могли обмануть своих надзирателей, они обманывали своих собратьев. Годами среди заключенных процветала нелегальная торговля картами, на которых был указан путь до Китая, их, как правило, впаривали новичкам. До шестидесяти человек за раз сбегали в плену веры в то, что чудесная, богатая земля находится где-то там на противоположном берегу неопределенно удаленной реки.

              К 1790 году губернаторская ферма была заброшена, и поселенцы зависели от продовольствия, приходящего из Англии, которого приходило все меньше. Дело было не только в сокращении объема провианта, но и в том, что когда он достигал Австралии, он был уже годами лежалый и практически несъедобный: рис был полностью поражен паразитами, как Уоткин Тенч придирчиво заметил «каждая рисинка двигалась сама по себе». Кризис достиг пика, когда однажды утром они проснулись и обнаружили, что половина из десяти имеющихся коров исчезла в неизвестном направление; никто их после этого не видел. Поселение было на грани исчезновения.

              Иногда их беспомощность достигала масштабов комичной привлекательности. Когда аборигены убили заключенного по имени Мак Энтаре, губернатор Филлип в нехарактерном для него бешенстве (это произошло немногим позже того, как он получил ранение) отправил банду моряков с карательной экспедицией и приказал привезти назад шесть голов – любых голов. Моряки бродили по лесу в течение нескольких дней, но смогли поймать только одного аборигена, который был дружен с поселенцами и его отпустили. В итоге, они никого не поймали, и история была потихоньку забыта.

              После четырех лет на поселении утомленный всем этим Филлип согласился отбыть домой в Бас. Помимо того, что он является основателем Сиднея, за ним числится еще одно выдающиеся достижение. В 1814 году он умудрился выпасть из кресла-коляски в окно, в результате чего он и умер.

---

[1]Маори – кореное население Новой Зеландии.

[2]В 1980 году Новые Гибриды были переименовыны в Республику Вануату, тихоокенское государство в южной части Тихого океана. Республика представляет собой архепелаг, который состоит 83 островов. Самые близлежайшие государства республики – Соломоновы Острова(170 км) и Новая Каледония(230 км).

Глава 3

Глава 1

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2012/05/chapter-i.html

Глава 2

http://thelifeafterjapan.blogspot.com.au/2013/02/2-1932.html

Глава 3

              На утро Стив и Лиза сопроводили нас вдоль одинокой, грунтовой трассы до асфальтированной скоростной дороги на Вилканию, и там, мы расстались: они повернули на лево, чтобы ехать в Менинди, а мы с Трвором – на право, в направлении Брокен Хил; и чтобы завершить наше путешествие, сомкнув края неровного круга - нам предстояло проехать еще 197 километров прямого шоссе.

              У нас было полдня на ознакомление с Брокен Хил, и мы их провели, осматривая достопримечательности. Мы отправились в Силвертон – в прошлом шумный, горнопромышленный городок, в настоящем - фактически заброшенная деревня, за исключением одной большой пивной, которая считается самой фотографируемой и снимаемой пивной в Австралии. И не то, чтобы эта пивная была чем-то дико непохожа на другие, скорее дело было в том, что она находилась в удобной близости от кондиционированного комфорта Брокен Хил, но при этом выглядела так, как будто находится на краю света. Эта пивная фигурирует в качестве постановочной площадки в 142 фильмах: «Городок наподобие Алис Спринг», «Безумный Макс 2», и практически в каждой австралийской рекламе пива, которая когда-либо была создана. Это очевидно, что пивная держится на плаву за счет телевизионщиков и случайный туристов наподобие нас.

              Брокен Хил тоже переживал трудные времена. Даже по австралийским стандартам он удален отовсюду: он находится на расстоянии 1170 километров от Сиднея, центрального города штата, где принимаются все важные решения; поэтому жители Брокен Хил склонны считать, что там, в центре, о них позабыли. Ещё совсем недавно, в 1950 году,население города составляло 35000, а теперь здесь проживает только 23000. История города начинается в 1885 году, когда Чарльз Расп, проверяя оградительные заборы, наткнулся на невероятно богатые залежи серебра, цинка и свинца. Буквально в одну ночь, после этого открытия Брокен Хил превратился в процветающий город; тогда же возникла и частная компания - Брокен Хил Пропретари, которая и по сей день остается одним из колоссов австралийской индустрии.

              На пике развития, в 1893 году, в Брокен Хил было шестнадцать рудников, где работало 8700 шахтеров. В настоящий момент - открыта всего одна шахта, и работает там 700 человек; - это и есть основная причина сокращения населения. Хотя одна эта шахта производит столько же руды, сколько производили все шестнадцать на пике своей производительности. Разница заключается в том, что раньше - тысяча шахтеров ползали в тесных шахтах; а сейчас - горстка инженеров, при помощи взрывчатки, расчищает помещение сравнимое с добротным собором: со стометровыми потолками и величиной с футбольное поле; и после того, как пыль уляжется и перестанет звенеть в ушах, туда запускают группу рабочих на громадных бульдозерах, и они выскабливают всю, имеющуюся в наличие, руду. Это настолько эффективно, что лет через десять здесь вообще не останется руды; и вы можете сами догадаться, что станет с Брокен Хил.

              Между тем, Брокен Хил - это приятный маленький городок, насыщенный воздухом предпринимательства и процветания, который вызывает ассоциации со сценами из голливудских фильмов 1940-х годов с Джимми Стюартом и Диной Дурбин. Вдоль главной улицы стоят привлекательные дома в умереннонапыщенном Викторианском стиле. Желая передохнуть, Тревор и я отважились зайти в одну из внушительного вида гостинец; а нужно отметить, что в австралийском понимании, «гостиница» может обозначать гостиницу, гостиницу и пивную, просто пивную; и стоят они на каждом углу. Эта гостиница называлась Мариоз Палас, и была она огромной, занимая весь блок, с балконом, который тянулся вдоль всего периметра, переходя на другую стену, и был украшен сложными металлическими конструкциями. Внутри гостиницы освещение было тусклым, и стоял затхлый воздух. Бар, судя по всему, работал: в углу мерцал телевизор, вывески светились, но там не было ни одной живой души, и не было даже признаков чьего-то пребывания. Из бара можно было попасть в семь громадных залов: танцпол, обеденный зал, судя по виду, еще один танцпол – и все это выглядело так, словно в 1953, на их отделку были затрачены немалые деньги, но с тех пор, их так никто и не использовал.

              Дверь привела в холл с огромной лестницей. От пола и до самой крыши, между которыми было три этажа с высокими потолками, стены лестничных пролетов были поделены на панели разной величины, отделенные друг от друга полосками дерева; панели были превращены во фрески рукой неизвестного художника: некоторые из них были около метра в диагонали, некоторые - чуть поменьше. В основном на фресках были изображены идеалистическо-романтические пейзажи: стаи кенгуру, мирно пасущиеся у водоемов, бродяги, отдыхающие в тени эвкалипта. Все они были фальшиво-сентиментальными, но очаровательными, и принадлежали, без всяких сомнений, руке талантливого мастера. Не отдавая себе отчета, мы стали медленно подниматься вверх, переходя в молчании от одной картины к другой.

«Не плохо, да?» - послышался голос; мы обернулись и увидели молодого человека, наблюдавшего за нами снизу без всяких видимых следов недовольства тем, что мы проникли в его владенья. Он тщательно вытирал руки тряпкой от самых предплечий, словно только что вычистил огромный котел.

- Их нарисовал один черный чувак по имени Гордон Вайе,- продолжил он. – Очень интересный чувак. Он не делал никаких набросков или чего-то там в этом роде, не строил всяких предварительных планов. Он просто брал кисти и краски и рисовал. И к концу дня - картина готова. Потом он получал деньги у владельца - и был таков. Шел бродить. Ну, вы знаете, что это такое? И через какое-то время: может через неделю или две, а может и через несколько месяцев, возвращался обратно и рисовал ещё одну картину, получал деньги и опять исчезал, до тех пор, пока он не нарисовал все. Затем он исчез навсегда.

- И что с ним стало?

- Не знаю. И не думаю, что кто-то знает. А вы, ребята, откуда будете?

- Из Америки и Англии, - сказал я, указав поочередно на каждого из нас.

- Далеко же вы забрались. Могу предположить, что вы пришли сюда, чтобы выпить холодненького пивка.

Мы последовали за ним к барной стойке, где он выставил пред нами две огромные кружки пива Виктории Биттер.

- Замечательная гостиница, - сказал я, хотя на самом деле так не считал.

Он посмотрел на меня с легким сомнением и сказал:

- Ты можешь стать ее владельцем, если захочешь. Она выставлена на продажу.

- Да? И сколько ты за нее хочешь?

- 1 700 500 баксов.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать слова в предложения:

- Это огромные деньги.

В его глазах читалось согласие.

- На много больше, чем большинство местных могут выложить за нее. В этом нет сомнений.

Затем он взял ящик и исчез, выскользнув в дверь, находящуюся позади него.

Мы хотели его еще пораспрашивать, а после, нам потребовалась следующая порция пива, но он так и не появился.

На следующее утро мы сели на второй из двух еженедельных поездов, направляющихся в Перт. В восхитительно охлажденном вагоне-ресторане, мы с Тревором разложили на столе карту Австралии и с изумлением обнаружили, что вся наша продолжительная поездка составляла всего лишь мизерный отрезочек на поверхности этой страны, а если говорить витиевато-литературно – родинку на теле Австралии. Это - необъятная страна; и нам еще предстояло проехать 3227 километров, чтобы достигнуть Перта. А заняться было особо нечем – только сидеть и наслаждаться пейзажами.

После жары и пыли провинции, я был рад вернуться в чистый и четко отрегулированный мир поезда, и с радостью и благодарностью отдал себя в руки размеренной рутины. Для себя я решил, что врядли в мире есть что-то лучше, чем жизнь в поезде. Утром, в неопределенный момент, а именно в то время, когда вы вышли на завтрак, кровать магическим образом исчезает в стене, а вечером - так же магически - появляется, но уже со свеженакрахмаленными простынями. Три раза в день вас приглашают в вагон ресторан, и там дружелюбные и услужливые официанты подчуют вас тщательно продуманным ужином. Между приемами пищи ничего не остается кроме как читать, наблюдать из окна за бесконечно стелющимся пейзажем, или болтать с соседями. Тревор был неугомонен и явно томился взаперти, потому что он молод, полон жизни и в очередной раз забыл взять с собой одну из моих книг, которые бы помогли ему забыть о времени; я же наслаждался каждой минутой этого нетребовательного времени.

Если все ваши нужды удовлетворены, и нет необходимости брать на себя ответственность за сделанный выбор, то через некоторое время вы обнаружите, что все ваши мысли поглощены абсолютно нелепыми вопросами, которые все еще находятся на вашем усмотрении – принять душ сейчас, или погодя; стоит ли оторваться от стула, чтобы налить себе еще чашечку бесплатного чая, или поддаться дьяволу и купить бутылку пива Виктория Битте; сходить ли в купе за забытой книгой, или просто поглазеть в окно на пейзажи, кенгуру и эмю. Если вам кажется, что это всё равно, что быть похороненным заживо, то вы заблуждаетесь. Это было самое лучшее время в моей жизни. Быть заложником поезда – удивительно успокаивает нервы. Это было словно предварительный просмотр того, какой будет жизнь после восьмидесяти. Восьмидесятилетние старики, как правило, очень любят рассеяно смотреть в окно, дремать в кресле, навевать зевоту на  любого, кто был достаточно глуп, чтобы сесть рядом с ними, – осознание этого для меня было особо ценным. Вот это и есть жизнь!

В этот раз наши попутчики были поинтереснее. Среди них был Фил– гравер из Ньюкасела; Роуз и Билл – тихая, сладкая парочка, они ехали на встречу со своим сыном, горным инженером из Калгори; три белобрысых парня из клуба по бейсболу на траве в Ньютрал Бэй – они пили как моряки в увольнении; и замечательная, тощая, как швабра, непрестанно смолящая и постоянно подвыпившая дама, чьё имя, похоже, никто не знал, и которая на любой вопрос, обращенный к ней будь то «Доброе утро!», «Хорошо отдохнули?", "Меня зовут Бил, а это Тревор.» - всегда хихикала, кричала: «Да!»; и тут же делала большой глоток шираза. В такой компании вечера проходили очень весело – настолько весело, что мои заметки того периода написаны в основном на спичечных коробках и на подставках для пива – костерах, и отличаются особенной непоследовательностью ( « На Н. в мужском туалете напал верблюд. Алис Спринг, 1947 год. Супер!»). И все же, в моих воспоминаниях это поездка останется веселым событием, и это самое главное.

На второй день после нашего отправления из Брокен Хил мы оказались во владениях пустыни Налларбор. Многие, включая самих австралийцев, полагают, что название Налларбор пришло из языков аборигенов, но на самом деле, это искажение латинского словосочетания «без деревьев»,- и это самое подходящие название для этого места. Сотни километров плоской, как море в штиль, равнины угрожающе пустынны: только пылающая, красная земля, островки кустарника и спинэфекта, и хаотично разбросанные булыжники цвета плохих зубов. На территории в четыре раза превышающей размеры Бельгии – нет ни одной тени. Это одно из самых неприступных мест на земле.

После завтрака поезд приблизился к самой прямой железнодорожной трассе в мире: 478 километров без единого изгиба, а ближе к полудню мы были в Куке – небольшом поселении, на фоне которого Белая Скала выглядит доступным и оживленным городом. 800 километров до ближайшего населенного пункта и к западу, и к востоку, 800 километров до ближайшей асфальтированной дороге к югу, и 1600 к северу; Кук существует исключительно как водо- и газо-заправка для проходящих мимо поездов. Рядом с железнодорожными путями стоит баннер, на котором написано: «Следующая заправка и запас продовольствием только через 800 км.» - обескураживает, не так ли?

В Куке нам нужно было убить два часа, и одному богу известно, почему нам надо было там находиться так долго. Всем разрешили выйти из поезда и осмотреть окресности. Передвигаться без необходимости опираться на раскачивающиеся стены было несомненно приятно, но эта приятная сторона нахождения в Куке быстро померкла. В городе не было ничего примечательного: железнодорожная станция и почта, десяток блочных одноэтажных домов, маленький магазинчик с пустыми прилавками, дом культуры, безлюдная школа ( это было как раз во время летних каникул), открытый бассейн, который тоже не работал, и взлётно-посадочная полоса. Жара была изнуряющая. Со всех сторон пески пустыни наступали на город, как воды всемирного потопа.

Когда я стоял с открытой картой Австралии в руках, изучая ее просторы и пытаясь постигнуть непостижимое – факт того, что следующая заасфальтированная поверхность ожидается только через 1770 километров, подскочил Тревор и сообщил, что нам дали разрешение на часовое путешествие в локомотиве, чтобы он смог пофотографировать природу. Это было редкой удачей, и несомненно, радостной новостью. Перед самым отправлением мы забрались в локомотив вместе с водителями Ноелом Код и Шином Уилз, которые вели состав до Калгори.

Нашим непринуждённо-добродушным водителям было где-то около тридцати. Водительская кабина была удобна и отдавала домашним уютом –  своего рода высокотехнологичным уютом. Она была оснащена навороченной панелью управления со множеством ручек и рычагов, тремя коротковолновыми радиоприемниками, двумя дисплеями, и помимо всего этого, домашними электроприборами: электрочайником, небольшим холодильником и электроплиткой. Код встал за пульт управления, защелкал, переключая датчики управления, передвинул рычаг коробки передач на несколько сантиметров, и поезд тронулся. Через несколько минут мы уже набрали максимальную скорость – 100 километров в час.

Я сидел неподвижно, боясь нажать на что-нибудь, что поможет нам стать сюжетом вечерних новостей, и наслаждался неожиданной для поездки в поезде возможностью любоваться пейзажем, разворачивающимся непосредственно перед поездом. Перед нами прямой линией разворачивались одинокие железнодорожные пути – две параллельно блестящие полоски метала – убийственно прямые и нестерпимо блестящие под солнцем, пересекаемые бесконечным количеством цементных шпал. Где-то на абсурдно удаленной линии горизонта, две блестящие полоски сходились в одну мерцающую точку. Бесконечно и монотонно мы утюжили бетонные шпалы по мере продвижения, но как бы мы не продвигались вперед, мерцающая точка на горизонте неизменно стояла на том же месте. У вас бы не хватило терпения наблюдать за ней, хорошо, у меня не хватало терпения наблюдать за ней – это вызывало страшную головную боль.

- Когда будет следующий поворот? - спросил я.

- Через 360 километров, - ответил Уилз.

- Это же умом тронуться можно!

- Нет! – ответили хором они оба.

- А можно здесь увидеть что-нибудь помимо пустыни?

- Ну, кенгуру, или верблюдов можно иногда увидеть. Где-то раз в сто лет можно увидеть мотоциклиста, - ответил Код.

- В самом деле?

- Вон там, - указал он на неухоженную гравийную дорогу, идущую вдоль железнодорожного полотна,- это почему-то особенно популярно среди японцев. Что-то связано с инициацией или принятием в группу.

- На прошлой неделе мы видели мужика на велике, - прибавил Уилз.

- Не может быть!

- Японца.

- С ним было все в порядке?

- Если, тебя интересует мое мнение, то он явно не в своем уме, а так – выглядел он неплохо и даже помахал нам рукой.

- Это же опасно!

- Ничего страшного, если не съезжать с дороги. В неделю здесь проходит от 50 до 60 составов, и никто не оставит на произвол судьбы человека, нуждающегося в помощи.

Мы прибыли на запасной путь под названием Дикинг, где Индийско-Тихоокеанский экспресс должен был переждать и дать дорогу грузовому поезду; на этой остановки нам надлежало вернуться в свой отсек. Мы выпрыгнули из локомотива и быстро засеменили в свой вагон. ( Уверяю вас, вы бы тоже побежали в припрыжку, если бы оказались рядом с дышащим жаром поездом в раскалённой пустыне). В дверях первого пассажирского вагона нас ожидал Девид Гудвин, бригадир поезда, он помог нам взобраться, что совсем непросто, если у вас нет платформы под ногами; и мы практически ввалились в вагон. Оглядевшись, я обнаружил, что мы находимся в запретном пассажирском отсеке. Меня никто никогда в жизни так не разглядывал. По мере нашего продвижения вслед за Девидом через два пассажирских вагона, за каждым нашим движением угрюмо наблюдали 124 пары осунувшихся глаз. Это были люди, у которых не было вагона ресторана, бара, или уютной полки, чтобы поспать. Они двое суток ехали сидя и им предстояло еще проехать 24 часа до Перта. Я почти уверен, что если бы нас не сопровождал бригадир поезда, они бы нас съели.

С первыми лучами мы прибыли в Перт и с радостью сошли с поезда на твердую землю, где мы переполнились непропорционально-громадным, если сравнивать с проделанным путем, чувством собственной удовлетворенности от достигнутого. Я понимаю, что для того, чтобы нам добраться до Перта, от нас всего-то и требовалось, чтобы посидеть спокойно 72 часа; и все таки, мы сделали то, что большинство австралийцев никогда не делает – пересекли всю Австралию поперек.

Каким бы неубедительным и очевидным этот вывод ни был, но масштабы Австралии уникальны. И этот вопрос не сводится примитивно только к расстояниям, хотя одному богу известно, какие они тут невообразимые, но и абсолютной опустошенности этих пространств. 800 километров в Австралии – это совсем не тоже самое, что и 800 километров в другой точке земного шара; и единственная возможность понять это – пересечь страну наземным способом.

Глава 2

Первый раз у меня возникла мысль, что я полюблю австралийскую глушь, когда я прочитал, что пустыня Симпсона, территория которой намного больше, чем многие европейские страны, была названа в 1932 году в честь производителя стиральных машин Альфреда Симпсона (именно того Альфреда Симпсона, который организовал аэросъемку Австралии). Впечатлило меня даже не то, что человек, в честь которого названа пустыня, был столь приятно негероичен, а скорее факт того, что на австралийских широтах 100000 квадратных миль существовали без названия еще каких-то 70 лет назад. Среди моих близких родственников есть люди, которые носят свое имя гораздо дольше, чем эта пустыня.

Но в этом и есть вся суть австралийской глуши – она настолько огромна и неприступна, что там до сих пор остались островки, ненанесенные на карту. Даже про Улуру, как нам теперь необходимо именовать Айрес Рок, всего еще сотню с небольшим лет назад никто, за исключением аборигенов, которые присматривали за ней, ничего не знал. Да и определить, где начинается глушь, тоже непросто. Австралийцы для всего, что слегка напоминает сельскую местность, используют емкий термин - «заросли», которые не совсем ясно в какой момент становятся «глушью». Если продвигаться далее, то через каких-нибудь две тысячи c лишним миль вы опять наткнетесь на «заросли», затем опять - города, а потом - океан. И это, собственно, и есть Австралия.

И так, в компании дружелюбного молодого человека в шортах и вылинявшей футболке, фотографа Тревора Рэя Харта, я поймал такси и доехал до Сиднейской Центральной Станции, которая представляет собой грандиозную груду камней. Мы определились куда идти в этои мрачном, отмеченном следами времени, вокзальном помещении и нашли наш поезд.

Мы прошли вдоль дугообразной платформы одну треть мили. Индийско-Тихоокеанский экспресс полностью отвечал обещанному в брошюре: он лоснился серебристыми боками, блестел как начищенный никель, пыхтел, обещая предстоящее приключение, которое начинается с путешествия на мощной машине. Вагон «Ж» был одним из семнадцати вагонов, и находился на попечении жизнерадостного стюарда Терри, который предусмотрительно вносил местный колорит, сопровождая каждую фразу типичными австралийскими жизнерадостными репликами.

Вам нужен стакан воды?

- «Не беспокойся, приятель. Принесу в один миг.»

Вы только что получили известие о том, что ваша мать умерла?

-  «Никаких трагедий. Она будет как огурчик!»

Он показал нам наши места: два отдельных купе по обе стороны от узкого, обитого пластиковыми, панелями коридора. Купе были поразительно крошечными, такими крошечными, что если в них неудачно согнуться, то можно застрять.

- Это купе? Вот это и есть наше купе? - спросил я с легким ужасом в голосе.

- Не беспокойтесь, тут немного тесновато, но здесь есть все, что вам может понадобиться, - с сияющим видом ответил Терри.

И он был прав. Все, что могло потребоваться в жилом пространстве, имелось в этом купе. Просто оно было очень компактным - не больше стандартного платяного шкафа. Зато, это было чудо эргономики. Было там встроенное и  довольно удобное кресло, отдельный умывальник и туалет, небольшой шкаф, полка над креслом, рассчитанная на один очень маленький чемоданчик, две лампы для чтения, также в купе лежала пара полотенец и небольшой пакет для мусора. В стену была встроена раскрывающаяся узкая кровать, которая скорее вываливалась, как плохо спрятанный труп, нежели раскрывалась, в чем я, как возможно и другие легкомысленно-любопытные туристы, смог убедится после того как, заинтересовавшись : «А что же спрятано за той дверью?», -задумчиво ее приоткрыл. Тем ни менее, это неожиданно помогло мне убить оставшиеся до отправления полчаса, которые ушли на высвобождение защемленных пружинами выступающих частей тела.

Паровоз, наконец, громыхая проснулся, и мы заскользили, удаляясь от перрона Центральной Станции. Это было начало нашего пути.

Всего одно мгновение и впереди у нас три дня путешествия до Перта. Однако, нашим заданием было сойти в городе Броукен Хил, издавна специализирующемся на горной разработке, и посмотреть, что собой представляет австралийская глушь, проверить, что может там нас укусить. Для нас с Тревором путешествие будет состоять из двух частей: одна ночь до Броукен Хил, а затем трехдневное путешествие через плато Налларбор. Поезд медленно катился по бескрайнем окрестностям Сиднея: Флемингтон, Ауберн, Парраматта, Даунсайд, местечку с забавным названием – Укоренившийся Холм, а затем, на подходе к Голубым Горам, набрал скорость. Дома поредели, открылись полуденные виды на окруженные крутыми склонами бескрайние долины, подернутые дымкой эвкалиптовые леса, чье тихое дыхание дало горам их неповторимый оттенок.

Я отправился обследовать поезд. Наши владения, отсек первого класса состоял из пяти вагонов, вычурно отделанных бархатом а-ля бордель конца позапрошлого века, вагона-ресторана и вагона-салона, выполненного в более современном стиле. Последний был оснащен мягкими диванами, многообещающей барной стойкой и непрестанным музыкальным сопровождением, которое, скорее всего, было сборником «песен, которые вы надеялись никогда более на услышать номер двадцать». Когда я проходил через салон, там как раз заунывно пел дуэт из «Фантома оперы».

За первым классом следовали вагоны чуть ниже класса – «класса отдыхающих», которые практически ничем не отличались за исключением вагона-ресторана, где стояли обычные пластиковые столы и буфетная стойка (по всей видимости столы после обедов и ужинов никто не протирал, а надо бы). Отсек, который шел далее, был отделен запертой дверью без окон.

- А что за этой дверью? - спросил я у буфетчицы.

- Пассажирский вагон, - сказала она с ужасом в голосе.

- Эта дверь всегда закрыта?

- Всегда, - сказала она трагично-серьезно.

Пассажирский класс стал моей навязчивой идей. Но тут наступило время ужина. По радио объявили, что пассажиры первого класса приглашаются в вагон-ресторан. Из колонок доносилось блеянье Этель Мериман: «Нет бизнеса равного шоу-бизнесу». Что ни говори, а у тетки мощные легкие.

Несмотря на всю поддерживаемую внешнюю респектабельность, Индо-Тихоокеанская железная дорога пока еще сущий младенец по сравнению с другими железнодорожными сетями. Она была основана в 1969 году, когда через всю страну проложили новую железнодорожную линию с унифицированным размером колеи. До того момента, в силу различных завуалированных причин, которые в большинстве случаев были ничем иным как завистью и недоверием регионов по отношению к друг к другу, австралийские железнодорожные ветки имели разный размер колеи. В Новом Южном Уэйлсе размер был один метр сорок четыре сантиметра. Виктория выбрала более просторный вариант, сделав колею шириной один метр шестьдесят сантиметров. Квинсленд и Западная Австралия подошли к вопросу более расчетливо и стандартизировали ширину один метр семь сантиметров ( что немногим отличается от вагончиков, которые можно встретить в тематических парках, - должно быть пассажиры свешивали ноги из окон, чтобы удобнее было сидеть). Южная Австралия изобретательно использовала все три типа. Пересекая страну с западного на восточное побережье пассажиры и грузы должны были пересаживаться и выгружаться с одного поезда в другой пять раз. Сумасшедшая и муторная процедура. Но в конце концов здравый смысл восторжествовал, и все линии были заменены на новые. Теперь это вторая после Российской Транссибирской Магистрали по непрерывной протяженности железная дорога.

Все это мне стало известно благодаря паре преподавателей средних лет из провинциального города в Квинсленде, Кэйту и Дафне, с которыми мы с Тревором ужиноли вместе. Для их преподавательской зарплаты – это было большое путешествие, и Кэйт добросовестно к нему подготовился. Он с энтузиазмом говорил о поезде, пейзажах, недавних лесных пожарах – мы как раз проезжали Литгоу, где сотни гектаров были выжжены, и два пожарника погибли при тушении огня месяц назад, но когда я спросил про аборигенов (в новостях постоянно обсуждали земельные реформы), он неожиданно потерял нить разговора и замялся.

-  Это большая проблема, - сказал он, тяжело уставившись в тарелку.

-  В школе, где я преподаю, в семьях аборигенов родители получают пособие и... Они пропивают эти деньги, а потом слоняются без дела, переходя с места на место. И преподаватели вынуждены... Вынуждены кормить детей. Кормить на собственные деньги. А иначе дети просто умрут от голода,- продолжила нерешительно Дафне.

- Это огромная проблема, - сказал Кейт, все так же неотрывно глядя в свою тарелку. - Но они прекрасные люди. Прекрасные люди, когда не пьют.

Эта тема свела на нет нашу непринужденную беседу.

Тревор и я после ужина подались в вагон-салон. Пока Тревор заказывал у барной стойке, я погрузился в мягкое кресло и смотрел на сумеречные пейзажи. За окном был засушливый пейзаж. С праздным любопытством я заметил, что фоновая музыка сменилась, и вместо «любимых песен из кинофильмов», теперь звучали мелодии в стиле «вечеринка в доме престарелых». Когда мы вошли, играла «Выкатывай бочку», которая сменилась на «Тут-тут-тутси, прощай».

- Интересный у них тут выбор музыки, - сухо поделился я с сидящей напротив парочкой.

- Да, замечательный! – ответили они мне жизнерадостным хором.

Подавив готовый вырваться протест, я разочаровано повернулся к мужчине, который сидел позади меня. Пожилой мужчина, интеллигентного вида, в костюме был подавлен тем, что никто кроме него не соблюдал дресс-код. Мы поговорили с ним о всяких пустяках. Он был адвокатом, вышедшим на пенсию, и направлялся к своему сыну в Перт. Выглядел он рассудительным и перспективным собеседником, поэтому я поведал ему надававшую мне покоя беседу с учителями из Квинсленда.

- А, аборигены... Это большая проблема, - сказал он и величественно кивнул.

- Мне тоже так показалось.

- Им бы только слоняться без дела! Всем без исключения!

Я пораженно поднял глаза и увидел не его лице следы еле сдерживаемого гнева.

- Каждому из них! Сукины дети! - сказал он. Его челюсти дрожали от возмущения. Затем он встал и, не говоря ни слова, вышел.

Я подумал, что аборигены – это то, что мне стоит хорошенько изучить, а пока придерживаться в разговоре непринужденных тем: погоды, ландшафтов, музыки; пока я не разберусь в чем там дело с аборигенами.

Самое замечательное в поездах то, что в отличие от гостиницы, пейзаж за окном постоянно меняется. Утром я проснулся и увидел абсолютно новый мир: красную землю, низкорослые кустарники, огромное небо и плавно закругляющийся горизонт, изредка прерываемый остовами эвкалиптовых деревьев. Пока я всматривался со своего узкого помоста, парочка кенгуру, напуганная поездом, подпрыгивая скрылась из поля зрения. Это был незабываемый момент. Я в Австралии!

Чуть позднее восьми утра мы прибыли в Брокен Хил, где, щурясь от яркого света, сошли с поезда. Душный, жаркий воздух висел над землей,- был он подобен жару, что обдает ваше лицо, когда вы открываете духовку, чтобы проверить прожарилась ли индюшка. Соня Стабинг, доброжелательная молодая девушка из местного туристического агентства, которая должна была нас встретить и отвести в агентство по прокату автомобилей, поджидала нас на платформе.

- Какая здесь самая высокая температура? - спросил я, тяжело дыша.

- Ну, где-то 48 градусов.

- Это 118 по Фаренгейту!- воскликнул я после минутного размышления.

Она безмятежно кивнула и добавила:

-Вчера было 42.

Еще минута на вычисление и я произнес:

-107 по Фаренгейту! Это слишком жарко!

-Да, очень жарко, - согласилась она.

Брокен Хил был восхитительно приятным местечком: чистым, остриженным, жизнерадостно-процветающим. К сожалению, это было совсем не то, что мы искали. Мы искали настоящую глушь, где мужчины суровы, а овцы нервны. А здесь были кафе, книжные магазины и туристические агентства, предлагающие отдых на Бали и в Сингапуре, а в городском доме отдыха шли постановки Ноела Корварда. Брокен Хилз не был глушью. Он был скорее Хэмптонз[1] с подогревом.

Перспективы начали вырисовываться, когда мы пошли в прокат автомобилей Лена Волика, чтобы обзавестись полноприводной машиной для передвижения по палимой солнцем глуши. Лен оказался жилистым, энергичным и дружелюбным мужчиной преклонных лет, который выглядел так, как будто каждый день занимался различными видами спорта, сопряженными с риском для жизни на свежем воздухе. Он проворно сел за руль, и с беглостью, рассчитанной на способных и знающих слушателей, пояснил нам устройство машины. Панель поблескивала набором рычагов и ручек, датчиками и переключателями неясного назначения.

- А теперь представим, что вы завязли в песке и вам нужно усилить мощность неувязших колес, - говорил Лен, когда я вновь очнулся от размышлений и погрузился в лекцию.

- Вы нажимаете на этот рычаг от себя, вот таким образом, сцепление мотора с колесами переводите на где-то между двенадцатью и двадцатью семью, поднимаете элерон и включаете двойную тягу, но только не вот эту слева. Это очень важно. И что бы вы ни делали, постоянно контролируйте датчики и не допускайте, чтобы было больше 180 градусов на карбюраторе, или все это железо рванет и вы застрянете в глуши.

Он выскочил из машины и вручил нам ключи.

-В багажник я положил вам двадцать пять литров дизельного топлива про запас. Это более чем достаточно, если что-нибудь случится, - сказал он,  внимательно оглядел нас, и добавил:

- Пожалуй, я положу вам еще немного топлива.

- Ты что-нибудь понял из того, что он сказал? - спросил я у Тревора, когда Лен ушел за топливом.

- Ну что-то там про рычаги, зажигание, - неопределенно ответил Тревор.

- А что будет если мы где-нибудь застрянем или потеряемся, - окликнул я Лена.

«Что? Умрете, конечно» - на самом деле Лен этого не говорил. Это фраза возникла у меня в голове. Я читал записки людей, которые потерялись или застряли в глуши, как, к примеру, открыватель Эрнес Джилс, который в течение многих дней провел, скитаясь без воды, пока, по счастливой случайности, не наткнулся на детеныша валлаби, выпавшего из материнской сумки. В своих воспоминаниях Джилс пишет: «Я набросился и съел его. Съел его целиком еще живого – со шкурой, кожей, костьми, черепом и всем остальным». Прошу заметить, что это одна из немногих историй со счастливым концом. Поверьте мне на слово, вы бы ни за что в жизни не захотели бы потеряться в австралийской глуши.

Меня начинало потряхивать от нехороших предчувствий, и восторженный крик Сони, заметившей паука у наших ног, лишь усугубил это ощущение:

- Смотрите! Австралийская вдова!

Если вы не в курсе, то я поясню: австралийская вдова – это смерть на восьми ногах. Пока я и Тревор пытались забраться на друг друга, Соня подцепила паука кончиками пальцев и поднесла к нашим лицам.

- Да, чего вы так испугались. Он мертв, - хихикая над нашей реакцией, сказала она.

Мы с опаской уставились на кончики ее пальцев, сжимающие маленький предмет – паука с красным предостерегающим пятном на блестящей спине. Казалось невероятным, что столь мизерное создание может вызвать мгновенную агонию. Нестоит недооценивать, один укус злобной австралийской вдовы в течение нескольких минут приводит к «интенсивным судорогам, обильному слюно и потоотделению и, при отсутствии скорого медицинского вмешательства, к летальному исходу». Примерно так описывает воздействие укуса медицинская литература.

- Врядливы найдете в глуши австралийскую вдову. Основной вашей проблемой будут змеи, - заверила нас Соня.

Эта информация была встречена взлетом вверх четырех бровей и молчаливым вопросом в глазах.

Соня кивнула и продолжила:

- Коричневая змея, тайпан, западная гадюка, желтоспинный тризм, восточная паховая граппа, хитроумная гадюка...- я не помню точно, что она говорила, но это был очень длинный список.

- Но, не волнуйтесь. У большинства змей нет намерения причинить вам вред, поэтому если вам встретиться змея, просто замрите и дайте ей спокойно проползти, пусть даже и по вашим ботинкам, - добавила Соня.

Это был самый бесполезный совет из всех, которые мне доводилось слышать.

Дополнительное топливо было погружено, и мы забрались в машину, которая со скрежетом подпрыгнула пару раз и, неожиданно отсалютовав дворниками, выехала на дорогу. Согласно нашим инструкциям мы должны были отправиться на восток, где на расстоянии 109 километров был расположен город Менинди, и встретиться там с человеком по имени Стив Гарланд. Поездка в Менинди была чем-то абсолютно противоположным кульминации путешествия событием. Мерцающий под раскаленным солнцем пейзаж был непозволительно прекрасен. Нам посчастливилось увидеть столб песка более тридцати метров высотой – наше первое торнадо. Двигаясь по бескрайним просторам левее от нас, выглядело оно впечатляюще и безопасно. И это было самое крупное происшествие, которое произошло с нами на пути в Менинди. Дорога была новой, и машина скользила незаметно. Тревор остановился, чтобы пофотографировать, а я в это время считал проезжающие машины. Их было четыре. Если бы машина заглохла на дороге, то нам не пришлось бы ждать подмоги дольше пяти минут.

Менинди была скромной деревушкой на берегу реки Дарлинг: пара улочек с выжженными солнцем домами, заправочная станция, два магазина, мотель Берка и Уилз ( пара первопроходцев, которые, путешествуя в начале девятнадцатого века по безжалостной австралийской глуши, нашли таки приключение на свою голову),  гостиница Мэйденов, где Берк и Уилз провели свою последнюю ночь перед тем, как встретиться со своей несчастливой судьбой на бесплодных просторах, к северу от деревушки.

Со Стивом Гарландом мы встретились в мотеле и, чтобы отпраздновать наше благополучное прибытие и прогресс машиностроения, отправились через дорогу в шумную суету Мэйденса. Бар Мэйденса тянулся на все длину гостиницы и был заполнен прожжёнными солнцем мужиками в шортах, обтягивающих майках с разводами пота и широкополых шляпах. Было ощущение, что мы неожиданно попали в один из фильмов Пола Хогана. Это было даже больше, чем фильмы Пола Хогана.

- Из какого из окон они выкидывают трупы? – поинтересовался я у дружелюбного Стива. Я предполагал, что Тревор приготовит свою аппаратуру, чтобы быть готовым заснять момент.

- Здесь ничего подобного не происходит. У нас все вполне цивилизованно, совсем не так, как многие себе представляют глубинку,- сказал Стив и с любовью обвел зал глазами, обменявшись приветствиями с несколькими темными личностями.

Стив работал фотографом в Сиднее, но затем его жена, Лиза Менке, была назначена главным смотрителем национального парка Кинчега, и он, переехав вслед за ней, стал работать в местном туристическом агентстве в отделе по развитию туризма. В его ведомстве была территория площадью 67 тысяч квадратных километров, что составляет половину Англии, но с населением две с половиной тысячи человек. В его задачу входило убедить мнительных местных в том, что в мире есть люди, готовые платить хорошие деньги, чтобы провести свой отпуск в неумолимо жарком, сухом, пустынном, лишенном всяких особенностей месте. Следующей задачей было найти этих самых людей.

Люди, живущие в уединении под беспощадно палящим солнцем, совсем не всегда обладают умением непринужденно общаться. Нам рассказывали про одного владельца магазина, который в ответ на вопрос посетителя из Сиднея: « Где тут хорошо рыба клюет?» - удивленно уставился на бедолагу и после долгой паузы сказал: « Где-где, в реке. Где она еще по-твоему клевать может?»

Стив только усмехнулся, выслушав эту историю, но признал, что чтобы заставить местных понять скрытые возможности туристического бизнеса, необходимы усилия сопряженные с определенным элементом случайности.

Я поделился с ним, что ожидал найти Менинди более суровым местом, на что он мне ответил: «Завтра покажет.»

И он был прав. На утро мы выстроились в небольшую колонну, состоящую из автомобиля Стива с Лизой и нашего с Тревором, и отправились в Белую Скалу - небольшую деревушку, расположенную в 250 километрах к северу. Через 700-800 метров после того, как мы отъехали о Менинди, асфальтовая дорога закончилась, уступив место земляной дороге с рытвинами, колдобинами и твердыми, как железнодорожные рельсы выступами.

Поднимая клубы рыжей пыли, в течение нескольких часов мы тряслись, пересекая восхитительно жаркие, пустые и плоские пространства, хаотично покрытые пятнами спинэфекта, странными кустарниками и обшарпанными эвкалиптами. Кроме этого можно было заметить трупы кенгуру и греющихся на солнце гоан, как здесь называют больших, уродливых ящериц. Одному богу ведомо, как живые существа выживают в этом сухом пекле. Здесь можно увидеть русла рек, незнавшие воды 15 лет и более.

Переселенцам из Европы понадобилось время, чтобы привыкнуть к предельной опустошенности Австралии и удручающей неплодородности столь огромного массива. На начальном этапе некоторые путешественники были настолько уверены в том, что они найдут мощные системы рек и, возможно даже, внутреннее море, что они брали с собой в экспедиции лодки. Томас Митчел, исследовавший бескрайние просторы западного Нового Южного Уйлса и северную часть Виктории в 1830 году, таскал за собой две деревянные лодки на протяжении 5000 километров, не имея ни разу возможности их окунуть в воду, но так и не отказался от них. «Несмотря на то, что лодки и их транспортировка были помехой в пути, я не хотел бы отказываться от столь необходимого предмета в экипировке экспедиции,» - писал он сдержано после своей третьей экспедиции.

Читая отчеты о первых экспедициях, понимаешь, что первопроходцы до смешного не понимали всей глубины того, что с ними происходит. В 1802 году, один из первых первопроходцев лейтенант Фрэнсис Баралиер описывал температуру 28　градусов как удушающую. Можно предположить, что на тот момент он только прибыл в Австралию. Его люди провели несколько дней в безрезультатных попытках поймать кенгуру, пока их не осенило, что возможно они будут более удачливы, если они снимут ярко-красные куртки. За семь недель они прошли всего 210 километров, что составляло приблизительно два с половиной километра в день.

От экспедиции к экспедиции, руководители оных до комичного умышленно не могли обеспечить себя необходимым снаряжением. Геодезист Джон Оксли возглавил пятимесячную георазведческую экспедицию в Лачлан и устье реки Маккваер в 1817 году, и при этом взял с собой только 100 боезапасов – то есть менее одного патрона в день; и практически не взял с собой запасных подков и гвоздей. Некомпетентность первых европейских исследователей была предметом неизменного восхищения коренных жителей Австралии, которые часто собирались, чтобы посмотреть на забавных пришельцев. Один из летописцев мрачно заметил: «Для них наше замешательство было неисчерпаемым источником для насмешек и веселья.»

В 1960 году Уилс и Берк попали как раз в эту эпоху трагичной незадачливости. Они бесспорно занимают пьедестал первенства среди австралийских первопроходцев, и являются эквивалентом Льюиса и Кларка[2] в южном полушарии, но более комичны, потому как их экспедиция не привела ни к какому открытию, стоила бешенные деньги и закончилась трагедией.

Их задача была четкой и простой: найти путь от Мельбурна и южного побережья до северного залива Карпентария. Мельбурн, превосходивший по величине Сидней, в те времена был одним из важнейших и одновременно наиболее изолированным городом Британской Империи. Треть года, а иногда и дольше, уходило на то, чтобы отправить письмо в Лондон и получить ответ. В 1850 году Философский Институт штата Виктория решил провести экспедицию и найти путь сквозь «мертвенные пустоты», как их поэтически именовали. Целью экспедиции было установить телеграфную линию и соединить Австралию с Восточной Индией, а в дальнейшем и с миром.

В качестве начальника экспедиции выбрали полицейского ирландского происхождения, Роберта Охара Берка, который никогда не был в австралийской глуши, ничего не знал об экспедициях, был профаном в науках и, к тому же, был знаменит своей способностью теряться даже в населённых районах. В качестве топографа был выбран молодой английский доктор по имени Уилиам Джон Уилз, чье желание участвовать в экспедиции и его основная квалификация были засчитаны достаточным основанием для этой роли. Из положительных моментов хотелось бы отметить, что оба участника экспедиции были обладателями выдающихся бород.

К тому времени экспедицию в австралийскую глушь врядли можно было назвать новым веянием, и даже не смотря на это она смогла приковать к себе внимание публики. Десять тысяч человек выстроились вдоль дороги ведущей из Мельбурна и приветствовали Великую Северную Экспедицию, стартовавшую 19 августа 1860 года. Экспедиционное снаряжение был настолько громоздким, что потребовалось время с утра и до четырех часов по полудню, чтобы привести его в движение. В число предметов экипировки Берк посчитал необходимым включить китайский гонг, канцелярский шкаф, тяжелый дубовый стол в комплекте с шестью стульями, набор инструментов для ухода за лошадьми, который по описанию историка Глена Мак Ларена « был качества позволяющего подготовить и представить лошадей и верблюдов на конкурсе Сельскохозяйственного Общества».

Спустя несколько дней все разом переругались с друг-другом. В результате чего шестеро человек вышли из состава экспедиции, и дорога по направлению в Менинде была усыпана провизией и скарбом, которые посчитали ненужными, включая 680 килограмм ( повторяю еще раз – 680 килограмм) сахара. Все, что можно было сделать неправильно, они сделали неправильно. Непослушав совета, они отложили поход и им пришлось совершать переходы в самый сложный период – разгар лета.

Со всем этим багажом им потребовалось два месяца, чтобы пройти не единожды хоженый путь до Менинди, который составлял всего 650 километров, в то время как обычное письмо от Мельбурна до Менинди проходило это расстояние за две недели. В Менинде они позволили себе расслабиться и насладиться скромным уютом гостиницы Мэйден, дали отдых лошадям, перепаковали провизию и 19 октября направились в настолько «мертвенные пустоты», что они даже не могли себе представить, что за этим скрывается. Перед ними лежало 2000 километров мертвого пространства. И это был последний раз, когда люди за пределами пустыни видели Берка и Уилиса живыми.

Продвижение по пустыне было медленным и тягостным. К декабрю, когда они прибыли в местечко под названием Купер-крик, которое расположено немного выше границы штата Квинсленд, они прошли всего 680 километров. Снедаемый раздражением Берк решил взять троих – Уилса, Чарльза Грея и Джона Кинга, и совершить молниеносный маршбросок до залива. По его подсчетом, путешествуя налегке, он сможет достигнуть залива и вернуться обратно за два месяца. Он оставил четырех человек присматривать за лагерем и наказал, чтобы они ждали их возвращения три месяца, на случай если экспедиция припозднится.

Продвижение по пустыне было намного сложнее, чем они ожидали. Ежедневно дневная температура поднималась выше 60 градусов. У них ушло не один, а два месяца только на то, чтобы пересечь материк, но и их прибытие в конченый пункт назначения было нечто противоположное апогею: полоса мангрвых деревьев перекрывала не только возможность приблизится к морю, но и возможность увидеть его. И все же, они были первыми, кому удалось благополучно пересечь континент. К сожалению, к этому моменту они прикончили две трети своих запасов.

Развязка была следующей: по дороге обратно у них закончились припасы и они чуть не умерли от голода. К их ужасу, однажды, самый крепкий участник экспедиции - Чарльз Грей - упал замертво. Трое оставшихся членов экспедиции, оборванные, в полу-бессознательном состоянии, продолжали идти. К вечеру 21 апреля 1961 года они доковыляли до лагеря, чтобы обнаружить, что оставленная ими команда после четырех месячного ожидания покинула лагерь именно в тот день, когда они туда добрались. На дереве было вырезано послание:

Рыть

1 метр к северу

21 апр 1961

Разрыв тайник, они обнаружили скудные остатки провизии и записку, даже без которой происходящие было болезненно ясно: отряд потерял надежду и повернул обратно. Несчастные и истощенные они поели и уснули. Утором они написали записку, в которой сообщили о своем благополучном возвращении, и тщательно спрятали ее в тайнике, – спрятали они настолько тщательно, что когда один из участников отряда, покинувшего стоянку, вернулся на следующий день, чтобы еще раз проверить не вернулась ли экспедиция, он не нашел никаких следов, говорящих, что кто-то провел ночь на их бывшей стоянке и покинул ее наутро. Если бы он нашел их следы, то ему не составило бы труда найти и их, бредущих по каменистому плато с нереализуемой надеждой достигнуть полицейского поста, расположенного в 240 километрах от места стоянки и неподалеку от горной вершины под названием Безнадежная.

Берк и Уилис умерли в пустыне на приличном расстояние от Безнадежной горы. Кинг был спасен аборигенами, которые выхаживали его в течение двух месяцев до прихода группы спасателей.

Тем временем в Мельбурне все еще ожидали триумфального возвращения героев-первооткрывателей, поэтому новость о фиаско была словно гром среди ясного неба. Газета «Век» с добродушным восхищением сообщила: «Экспедиционный отряд в полном составе рассыпался как будто его и небыло. Некоторых уже нет в живых, часть отряда - на пути назад, один прибыл в Мельбурн, а еще один член экспедиции находится в Аделаиде. Экспедиция от начала и до конца была полным провалом».

Когда были подведены итоги оказалось, что полная стоимость данного предприятия, включая поиск тел Берка и Уилиса, составила 60 тысяч фунтов стерлингов, что многократно превышало сумму, которую потратил Станлей на африканскую экспедицию, достигнув при этом в разы больше.

Даже сейчас просторы Австралии поражают своей бескрайностью. Хотя официально местность, которую мы пересекали, считается полупустыней, более бесплодное пространство трудно себе представить. Через каждые 25 километров нам встречались одинокие почтовые ящики у обочин грунтовых дорог, ведущих к невидимым загонам для скота. Один раз мимо нас, хрипя и дребезжа, с невероятной скоростью, пронесся небольшой грузовичок, поднявший ржавую пыль, которая клубилась еще на протяжение полутора километров. Но на самом деле единственным развлечением было бесконечное потряхивание и вихляние колес на рытвинах и ухабах изрытой колеями дороги. К полудню, когда мы прибыли к Белой Скале, у нас было ощущение, что всю первую часть дня мы находились в бетономешалке.

Сейчас невозможно даже поверить, что Белая Скала, которая представляет смехотворно малюсенький населенный пункт, опаленный лучами солнца, когда-то  была процветающим городом с населением 4500 человек, собственной больницей, газетой, библиотекой, торговым центром, гостиницами, ресторанами, публичными домами и даже игровыми центрами. На сегодняшний день в центре населенного пункта Белая Скала была пивная, прачечная самообслуживания, ювелирный магазин и универсальный сервис - продуктовый-кафе-заправка. Население насчитывает 80 человек. Все они живут в мире апатично-бездушной жары и пыли. Если вам когда-либо придется искать людей с необходимой для покорения Марса терпеливостью и стойкостью, то Белая Скала – это то, что вам нужно.

 Из-за жары большинство домов встроены в вылинявшие холмы, которые дали название городку. Наиболее амбициозной из всех построек и несомненным магнитом притяжения для всех немногочисленных в этой глуши туристов является подземная гостиница на 26 комнат, уходящая вглубь холма Смита. Прогулка по его прорубленным в скале тоннелям напоминала погружение в эпоху ранних Джеймс Бондовских фильмов, где в подземных комплексах агенты советских спец-служб разрабатывают планы завоевание мира посредством воды из ледников Антарктики или гигантского магнита для захвата Белого Дома. Преимущества строительства внутри холма становятся очевидными, как только вы заходите в гостиницу – температура 20 градусов круглый год. Комнаты были совсем неплохи, за исключением того, что стены и потолки были как в пещере, и не было окон. Как только вы гасите свет, наступает полный мрак и звенящая тишина.

Я затрудняюсь оценить, сколько денег мне нужно заплатить, чтобы я согласился жить в населенном пункте Белая Скала, но стартовая цена будет начинаться с нескольких биллионов. В этом я был уверен, но когда мы с владелецем гостиницы, Леоном Хорнби, сидели за кружкой пива на озелененной террасе, наблюдая неторопливо подкрадывающийся вечер, я осознал, что готов слегка уступить в цене. Я уже было собирался спросить Леона, урожденного горожанина, что удерживало его и его очаровательную жену Мадж в этом богом забытом местечке, где дорога до ближайшего супермаркета и обратно занимает шесть часов на машине по изрезанной колеями дороге, и когда я уже было раскрыл рот, произошло невероятное. Стайка кенгуру прискакала на просторную лужайку перед террасой, и они принялись живописно резвиться; в то время как солнце словно с ослабленных канатов театральных опор упало на линию горизонта, и вздымающееся к западу небо окрасилось сотней всевозможных оттенков: ярко-розовым, насыщенно-фиолетовым, рваными полосками темно-малинового, - и все это в масштабах, который вы даже не можете себе представить, так как на расстояние 60 километров между нами и горизонтом было только открытое пространство пустыни. Это был самый удивительный закат, который мне пришлось когда-либо видеть.

- Я приехал сюда 30 лет назад на постройку загонов для овец, и совсем не собирался оставаться, но это место каким-то непостижим образом пробирается в тебя. Я понял, что эти закаты, я уже не смогу ни на что променять, – сказал Леон, предвосхищая мой вопрос.

Я кивнул, поскольку он поднялся, чтобы ответить на телефонный звонок.

- Когда-то, много лет назад, закаты были еще лучше, - сказала Мадж. – К сожалению, скот истощил здешние луга.

- Здешние луга?

- Да, здешние луга. Ну, на самом деле не только скотоводство. В 1890 году здесь была страшная засуха. Говорят, что земля так и не смогла оправиться от нее, и, наверное, никогда уже не сможет.

Позднее Стив, Тревор и я спустились в небольшую местную гостиницу, Белая Скала, расположенную ниже по склону и очарование небольшого городка стало еще более заметным. В гостинице была очень приятная пивная, настолько приятная, что я врядли когда-либо бывал в столь славном месте. Оставим в стороне то, что австралийские провинциальные пивные почти всегда расположены в аскетично-утилитарных местах, с полами застеленными линолеумом, ламинатными поверхностями и с индустриальными холодильниками со стеклянными дверьми,- все это окупается радостным настроем. По большому счету, это заслуга владельца Грахама Уэлингса, жизнерадостного мужчины с крепким рукопожатием и прической как у кино-звезды, и его умения заставить каждого из посетителей почувствовать, что он основал этот бизнес именно в ожидании того, чтобы в один прекрасный день вы прийдете к нему в заведение.

Я спросил, что привело его в Белую Скалу.

- «Я был пастухом, - ответил он, - пришел сюда в пятьдесят девятом, чтобы остричь овец, и больше уже не покидал это место. Тогда, в прошлом, сюда было не доехать. Дороги были ужасные. Нам потребовалось восемь часов, чтобы добраться сюда из Брокен Хил. Сейчас любой может проделать этот путь всего за три часа, а тогда не было ни одного гладкого сантиметра, дороги были как прыщавые щеки подростка. Мы притащились, мечтая о кружке холодного пива, а здесь в то время еще не было холодильников. Пиво было комнатной температуры, а комнатная температура была 43 градуса. И, разумеется, никаких кондиционеров. Электричества тоже не было, но разве что были свои генераторы».

- Когда вам провели электричество?

Он задумался на мгновенье и сказал: « В 1993.»

Я подумал, что ослышался и переспросил: «Когда?»

- «Ну, где-то четыре года назад. У нас теперь и телики есть, - прибавил он с энтузиазмом в голосе. – Два года назад появились.»

Он схватил дистанционное управление и направил его на экран телевизора, прикрепленного к стене. Когда телевизор возродился к жизни, Грэхам пробежал по трем имеющимся в наличии каналам, каждый раз переходя с канала на канал он оборачивался к нам с выражением скупого мужского восхищения в лице. Мне доводилось бывать в странах, где люди до сих пор ездят на телегах и собирают сено граблями, и в странах, где на ВВП всей страны невозможно остановиться на две ночи в Холидей Инн, но нигде ранее мне не довелось поучаствовать в поклонении телевизору.

Грэхам выключил телевизор и положил пульт на полочку так, как будто это был очень ценный предмет.

-Да, тогда все было по-другому, - сказал он задумчиво.

«И все еще и сейчас есть», -подумал я.

[1] Хэмптонз - это объединенное название для группы деревень, расположенных на Лонг Айлэнде неподалеку от Нью-Иорка.

---

[1]Хэмптонз - это объединенное название для группы деревень, расположенных на Лонг Айлэнде неподалеку от Нью-Иорка.

[2] М. Льюис и У. Кларк возглавили первую сухопутную трансконтинентальную экспедицию в 1804 году, пересекли Северно-американский континент и,достигнув Тихого Океана, вернулись обратно в 1806 году.